Вербное воскресенье - Курт Воннегут

На ум приходят массажные салоны, автобусные станции и бары.

Сегодня наши выпускники покидают свою рукотворную большую семью. Даже если вам тут не нравилось, в своей собственной малой семье вы не найдете полноценной замены. Взгляните на нас, тех, кто пришел поздравить вас с окончанием школы, — ведь мы пришли сюда, чтобы хоть немного побыть частью рукотворной большой семьи.

Мы до конца своей жизни будем искать большие стабильные сообщества родственных душ, или, иначе, родственников. Их больше не существует. Это не просто одна из, это единственная причина, по которой мы, несмотря на богатство и процветание, не можем найти покоя в этой жизни.

Мы думали, что сможем обойтись без племен и кланов. Выходит, мы ошибались.

Было время, когда я с особым рвением изобретал новые религии и уклады. Только сейчас до меня дошло, что все это не будет работать без орд полицейских, мрачных тюрем и прочего насилия, если новый социальный порядок не сложится сам собой. Ведь, в конце концов, император Константин ничего не изобретал. Перед ним стоял выбор из нескольких религий. Он выбрал христианство, потому что решил, что оно будет поновее.

Гитлер, Ленин и другие тоже пытались взбодрить свои народы при помощи идей, которые существовали не первый год. Они сделали омерзительный выбор, как мы знаем. Выбор — непростая штука. История, проблемы с окружающей средой и средой моральной подсказывают нам, хоть мы и не хотим слышать: пора делать выбор. Мы бы с радостью передоверили выбор своим детям и внукам, но времени не остается.

По крайней мере нам не приходится выбирать между различными вариантами магии, способами влияния на Бога, дьявола или еще кого-нибудь, как приходилось делать нашим предкам. Мы больше не верим, что Бог, разозлившись на нас, насылает землетрясения, неурожаи и чуму. Мы больше не думаем, что его можно задобрить жертвоприношениями, празднествами и подарками. Что подарить тому, у кого и так все есть?

Идеальный подарок для того, у кого все есть, — ничего. Подарки следует дарить тем, кто живет на поверхности нашей планеты, на грешной земле — вот что я думаю. И если Богу это не понравится, мы обратимся в Массачусетский технологический институт. Велика вероятность, что профессора смогут Его задобрить.

У нового морального кодекса, который мы выберем, могут оказаться свои мученики. Такое сразу не разглядишь. Все трупы похожи друг на друга, однако, оглядываясь назад, историки умудряются отличать их друг от друга.

Что увидим, то увидим.

Две трети своей жизни я был пессимистом. Мне до сих пор непривычно видеть в себе оптимиста. Но сейчас я стал понимать, что недооценивал человеческий интеллект и предприимчивость. Я честно считал, что мы настолько глупы, что продолжим раздирать планету на куски, продавать их друг другу, выжигать дотла. Я не ждал термоядерной войны. Просто был уверен, что мы, как саранча, сожрем всю планету от скуки и жадности, и не за века, а в течение десяти — двадцати лет.

Килгор Траут написал научно-фантастический рассказ «Пожиратели планет». Рассказ был про нас, мы были кошмаром Вселенной. Что-то вроде межпланетных термитов — мы прибывали на планету, сжирали ее и умирали. Но прежде чем умереть, мы рассылали во все стороны космические корабли, чтобы они основали новые колонии. Мы были злокозненной заразой, ведь наша манера обращаться с планетами не была вызвана необходимостью. Заботиться о планете легко.

Наши внуки будут считать нас пожирателями планет. Более бедные, чем Америка, страны и сейчас считают Америку пожирателем планеты. Но скоро все изменится. Среди нас все больше людей, готовых сказать «нет, спасибо» нашим заводам. Когда-то мы были одержимы потреблением, думая, что это как-то утолит нашу жажду, спасет нас от одиночества.

Этот эксперимент проводился на самой богатой нации в истории. Потребление помогло немного, но не настолько, как обещала реклама, и теперь мы понимаем, как сильно производство некоторых товаров вредит планете.

Мы готовы обойтись без них.

Мы готовы обойтись без чего угодно, чтобы сохранить жизнь на планете на долгое, долгое время. Я к этому не привык. Нашу готовность можно считать религиозным энтузиазмом, поскольку он прославляет жизнь и призывает к разумным жертвам.

Это плохая новость для бизнеса, мы понимаем и это. Зато для людей, которые любят учить и управлять, новость, должно быть, поразительная. Слава Богу, что вместо суеверий у нас теперь есть надежная информация. Слава Богу, что мы можем мечтать о таких сообществах, в которых люди смогут жить в гармонии с собой и окружающими.

Вы только что слышали, как атеист дважды восславил Бога. Услышьте и это: Боже, благослови выпуск 1974 года!

Шесть лет спустя я, по крайней мере внешне, оставался непоколебимым атеистом, поскольку 27 января 1980 года, на праздновании 200-летия со дня рождения Уильяма Эллери Ченнинга, произнес эти слова в Первой приходской унитарианской церкви в Кембридже, штат Массачусетс.

Речь будет короткой. Я не буду смотреть вам в глаза.

Это был только сон. Я знаю, что это был сон. Он снился мне раньше. Это сон о позоре космического масштаба. Я стоял перед большой, прилично одетой аудиторией. Я обещал прочесть речь о самом глубоком и поэтическом из всех человеческих качеств — об уважении и чувстве собственного достоинства.

Пообещать такое мог бы только сумасшедший, но, сами понимаете, — это сон.

И вот пришло время мне произносить речь. Но было нечего сказать. Нечего.

Дубидубидубиду.

Потом я просыпаюсь и рассказываю жене свой сон. «И где это происходило, лапушка?» — спрашивает она меня. «В церкви на Гарвард-сквер», — отвечаю я, и мы долго смеемся.

Но всякий раз, как я видел тот сон, на мне были только армейские трусы цвета хаки. Сегодня я одет по-другому — может, это и не сон вовсе. Как тут поймешь?

В этом сне — если я сейчас сплю — мы отмечаем двухсотлетие со дня рождения Уильяма Эллери Ченнинга, основателя американского унитарианства. Хотел бы я родиться в общине, подобной этой, — небольшой, единодушной, процветающей и самодостаточной. В те времена члены общины имели одних предков. Соседи были похожи друг на друга, одевались похоже, одинаково развлекались и готовили одну и ту же еду. Они разделяли общие представления о добре и зле — каков был Бог, кем был Иисус.

Ченнинг вырос в среде, которую антрополог Роберт Редфилд назвал «народным обществом», — в небольшом, относительно изолированном сообществе близких друзей и родственников, стабильной огромной семье. Редфилд писал, что мы все происходим от жителей таких общин, и время от времени мы стремимся вернуться в нее. Народное общество, в его, да и в нашем представлении, — идеальный способ организовать жизнь таким образом, чтобы заботиться друг о друге, справедливо распределять блага и уважать близких.