Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Идите, — сказал Борисяк.

И ушли. Вечером повисли, как виноград, на тендере случайного паровоза — уехали куда-то к черту на кулички. Домой, наверное. Попросту — дезертировали из армии. Но часть солдат осталась, и эта часть, верная Совету, сидела в казармах, она патрулировала — на нее можно было положиться…

— Революции, — говорил Борисяк, — сброд не нужен. Нужны люди!

А полковник Алябьев мрачно раскладывал пасьянсы. Действовал он теперь из подполья: оружие было спрятано офицерами в надежном месте. И один зубчик цеплялся за другой: ввести военное положение мог только губернатор, князь Мышецкий. От самого Алябьева ничего не зависело: оружие лежало пока бесполезное…

— Машенька, — говорил Алябьев жене, — завари-ка ты нам чаю. Хоть чайку попить спокойно, не под красным знаменем!

А под окнами полковника крутился какой-то человек, растрепанный и крепко избитый. Крутился с утра, вызывающе выкрикивая:

— Позор! Стыдно, судари мои… Губернатор сдал город конвенту! Где армия? Эй, народы! Отзовитесь на клич русского патриота…

— Машенька, — поморщился Алябьев, — затвори-ка форточку.

Горлопан обещал писать самому кайзеру Германии — Вильгельму:

— Пусть придет сюда император Германии, и пусть он наведет порядок! Вот это человек, я понимаю: на скрипке играет, картины рисует, оперу сочинил, в церкви за епископа служит, в театре поет, броненосцы строит. И все это — одной рукой, а другая давно отсохла… Учитесь, господа, жить, как кайзер!

Проходил мимо патруль, взял крикуна под локотки, и ноги оратора, обутые в заплатанные валенки, поволочились по снегу.

— Сами! Сами меня тащите! — кричал он. — А я не пойду. Конвента вашего не признаю, государя своего презира-а-аю… Где Малюта Скуратов? Где опричнина? Дайте мне Малюту Скуратова, и я его поцелую! Слышу «ура», но не слышу «гайда»!..

Треснули его по зубам — утих. И своими ногами дальше пошел.

Итак, занятия в гимназиях прекратились. Волею рокового случая — от папирос и дубинок — породились грандиозные осложнения. Зиночка Баламугова сидела на кухне, пила чай с кизиловым вареньем и горько плакала. Да и как было не плакать! Боря Потоцкий назначил ей свидание, а родители не пускали на улицу.

— Почему, — говорила Зиночка, — почему Машу Чацкую отпускают, а меня, словно каторжную, дома морят? Варварры!..

Вошел и сам папа Баламутов — участковый надзиратель по шестому (самому беспокойному) околотку города Уренска.

— Вот я, — сказал папа, — как сниму сейчас ремень да как заголю тебе яблочки… Не посмотрю, что ты с кавалером гуляешь!

Так-то вот, сидя взаперти, «бастовала» Зиночка. С горя она съела всю банку варенья. Боря такой красивый, такой загадочный, он так сладко целует Зиночку в подворотнях. И никого не боится! А этот противный околоточный надзиратель, который ее сделал (о чем Зиночка уже с шестого класса догадывается), не пускает ее на свидание с Борей…

— Я маме скажу — она меня пустит!

И вдруг… Вдруг в доме околоточного начались тайны, какие бывают только при дворе испанского короля. Как зачарованная, Зиночка вперилась взглядом, поначалу случайным, в замочную скважину. Видела — вошел со стороны улицы ключ. Провернулся неслышно. Скрипнула дверь, и появился перед тоскующей Зиночкой загадочный Боря Потоцкий.

— Авто и манто! — сказал ей Боря. — Нас ждут: канкан на столе, брызги шампанского и великий князь Сергий Александрович…

Зиночка схватила «манто» («драную кошку», как она называла шубейку) и выскочила на улицу. Автомобиль действительно ждал их за поворотом. Сели они, покатили, и всю дорогу Боря учил ее целоваться.

— Борька, — протянула Зиночка, — ты пил вино, и от тебя пахнет. Скажи, это правда очень приятно — пить вино?

— Зиночка, — ответил ей гимназист, — не я ли обещал вам сегодня брызги шампанского? За вами остается только канкан на столе, а Боря — не волнуйтесь — не подведет: великий князь тоже будет. Он уже поджидает нас на вокзале.

— А что это за князь? Или ты шутишь?

— Зиночка, — отвечал Боря солидно, — все будет в этой краткой и прекрасной жизни. Ловите мгновенья, пока не поздно…

Подкатили к вокзальному ресторану. Зиночка видела, как Боря щедро (откуда деньги?) швырнул пястку бумажек в кепку шофера.

— Из Тургая приехал, — сообщил Зиночке Боря, — там Совет все автомобили национализировал… Прошу вас, Зиночка!

— Мне так страшно, — созналась гимназистка, стоя возле дверей ресторана. — Что скажет папа, если узнает?..

Она сделала вид неприступной королевы и, прикрыв ресницами медовые глаза, вступила в шумно галдящий зал. Изгнанные из Купеческого клуба воротилы Уренска топили здесь свое горе — под пыльными пальмами. Боря подвел Зиночку к столику, где сидели уже трое его товарищей.

— А вот, — показал он на Ивасюту, — вот, Зиночка, и великий князь Сергий Александрович, как и обещал вам!

Ивасюта окинул гимназистку взглядом из-под бровей:

— Ничего маруха… Бастуете, девочки?

— Бастуем, — мигнула доверчивая Зиночка.

— Ну-ну, давайте, девочки… Мы вас подкрепим!

Полетела в потолок, ударив в нос лепного амурчика, выбитая взрывом пробка. И потекло шампанское… Первые брызги его — первого шампанского в скромной Зиночкиной жизни. Все дозволено сейчас ведь — дни свободы, а папа с ремнем остался дома.

— А я знаю… — сказала Зиночка, охмелев и смеясь охмеленно. — А я знаю… Великого князя Сергия Александровича давно уже убил Каляев, я это знаю…

— Прошу! — не растерялся Боря, показав на Севу Загибаева. — Вот и сам Каляев… собственной персоной!

— А я знаю, — сказала Зиночка, — Каляева давно повесили.

— У нас их два, — подмигнул ей Сева. — Один специально для повешения, а второй, это я, на развод оставлен…