Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Для начала, — сказал, — арестуйте все редакции газет, опубликовавших «Финансовый манифест», хотя бы даже в выдержках…

Удар пришелся и на большевистскую газету «Новая жизнь», и не было еще короче резолюции царя, которую он радостно начертал на докладе о разгроме редакций. «Наконец!» — написал Николай.

Третьего декабря Совет петербургских рабочих депутатов собрался на свое пятьдесят второе совещание.

Двери Вольно-экономического общества, где происходило это совещание, раскрылись — закатилась в них мощная грудь исправника.

— Спокойно, господа, спокойно. Прошу всех встать и следовать на выход…

Всех членов Совета — двести шестьдесят семь человек — арестовали. Руководил этой операцией лично Дурново, который в эти дни натиска на революцию засыпал губернаторов строгими приказами об аресте в провинции всех вожаков движения. «Власть исполнительная да действует решительно, без колебаний…»

— Провокация, — сказал Мышецкий. — Не отвечать!

А 6 декабря — праздник: день святого Николы (все Николаи — от царя до дворника — пребывают в именинниках). Фабрики и заводы не работали, вывешивали повсюду царские флаги.

Утром уренчане услышали звяканье шпор — это появился на улицах жандармский капитан. Дремлюга понюхал воздух, прошелся по Влахопуловской, отогнул доску в заборе, застрял на минутку толстым задом в проеме, вильнул фалдами шинели и… скрылся!

Сергей Яковлевич с утра совершил прогулку по Уренску в санках. Запахнувшись полностью, прокатился по главным улицам. Пусть все видят: власть на местах — и озирает. Оком недреманным!

День предвещал быть обычным: базар был велик, много понаехало подвод из уездов. Торговали, как всегда, лавки и питейные заведения.

Одно не понравилось князю: на перекрестках быстренько распивали водочку типы, на которых уже пробы ставить негде. Рвань и голь, опухшие от пьянства и холода синие морды, заплата на заплате, блоха через вошку скачет. Заметив губернаторский выезд, некоторые кричали Мышецкому — хрипло, но дружелюбно:

— Привет, начальничек! Ты уж, родима-ай, не выдавай…

Потом к Мышецкому подлетел какой-то дядя, вполне приличный, и подмигнул, как рыбак рыбаку (ноготь у дяди на пальце был изъят кем-то или чем-то, он этим пальцем под носом водил).

— Не узнаете? — спросил. — Вот где довелось встретиться…

— Постойте, постойте… — припоминал Сергей Яковлевич.

— Как же! — помог ему тот. — Кафе Бауэра в Берлине помните? Вы меня еще вином угощали, потом ученик Бутлерова подсел. Вы своего товарища подхватили, и вот… С Николиным днем, князь!

— Сударь, — построжал Мышецкий, — что за фокусы?

Берлинский шпик раскланялся перед санками губернатора:

— Теперь по долгу службы могу признаться, что мы, честные филеры, ведем не оседлый, а кочевой образ жизни. Чтобы не примелькаться… К тому же и революционеры тоже кочуют. Сегодня Берлин, а завтра Уренск: шансы для уловления их возрастают!

— Кто вас сюда направил? — спросил Мышецкий.

— Департамент. За границей мы по тридцать рублев с головы имели. Высокий стиль! Опять же и знание языков ценится.

— Трогай! — крикнул князь кучеру. — Что стал?

— Я думал — знакомца встретили… Пошто бы не поговорить?

В кухмистерской князь купил пышный торт, поехал домой.

А шпик проследил машинально за Ениколоповым, остро завидуя эсеру: «Ишь, барин какой! Небось, как привилегированный, рублев одиннадцать кажинный месяц от казны имеет… За что, господи?»

С утра Дремлюга, проверив посты, засел дома. Топил печку и читал газеты. Адмирал Дубасов, кавалер георгиевский, был назначен в Москву генерал-губернатором. Газета никак не комментировала это назначение, но Дремлюга и сам был мастак по этой части.

— Дубасов? — задумался. — Ну, этот покажет. Адмирал еще в Курске по «кровям» плавал… Однако к чему бы это? Видать, на Москве что-то готовится… Адмирал человек твердых правил!

Без стука распахнулась дверь — Додо:

— Капитан, меня обмануть трудно. Да и к чему?.. Заранее ставлю вас в известность, что я снимаю с себя всякую ответственность за дальнейшее. Мы и так зашли далеко… Не хватит ли уже?

Дремлюга бросил газету в печь, и она, потемнев, вдруг тихо хлопнула, враз охваченная быстрым и жарким пламенем.

— О чем вы, голубушка Евдокия Яковлевна? — удивился жандарм.

— У нас ничего не было, — заговорила Додо поспешно, — и ничего не нужно. Разгром пусть довершает правительство!..

Выкатился горячий уголек из печи. Дремлюга подхватил его и, подбрасывая в пальцах, вкинул обратно в печь.

— Евдокия Яковлевна, — сказал капитан, — машину уже не остановить. Да и запущена она не мною, а — пардон — вами же!

Додо поняла: жандарм все сваливает на нее, и весь грех грядущего кровопролития перекинула с себя дальше — на других.

— Атрыганьевым, — сказала она. — Прошу не путать…

— Не все ли равно? — ответил Дремлюга. — Но пора заявить…

— Я заявок не делаю. С меня — довольно! Хватит, капитан!

В руках жандарма звякнул графин.

— А кокаинчик где достаете? — спросил.

Додо округлила красивые печальные глаза. Не созналась:

— Кто вам сказал подобную глупость, капитан?

— Ликер, — предложил жандарм. — Не угодно ли?

Закрыв глаза, Додо жадно впитала в себя пахучий спирт.

— Уберите людей с улицы, — продолжала жестко. — Я же все вижу. Я — опытная! Другие того не заметят, что замечаю я…

— Уберите вы, если можете, — ответил жандарм, снова наклоняя графинчик: тягучая, булькающая струя ликера благоухала мятой.

— Наконец, это… насилие! — сказала