Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Две тысячи, — повторил Алымов, — мать честная!

— Петр Алексеевич, не отвлекайтесь, — внушал ему предводитель. — Итак, господа… прошу!

— Айвазовский, — подсказал Уваров.

— Покойник. Да и не то: состоял по морскому ведомству.

Батманов откинулся в кресле и уверенно начал:

— А я, господа, Бабакая Наврузовича видел… Дворянство оживилось:

— А что он? Говорят, повара из Нижнего вызвал?

— Да хвастал, подлый, что ему двух осетров из Астрахани привезли…

Атрыганьев призвал собрание к порядку:

— Господа, господа! Не следует отвлекаться… Давайте сначала изберем художника.

— Худого не надобно, — предложил Каськов.

— Репина! — подсказал Отребухов.

— Это какой же Репин? — спросил Алымов.

Каськов возмущенно фыркнул:

— Да тот, который траву жрет. Стыдно не знать, батенька!

Алымов смущенно покраснел:

— А-а… А то ведь со мною в лейб-гвардии Финляндском служил один Репин. Да только — нет, шалишь! Его, брат, травкою не прокормишь…

Нервный князь Тенишев сверкнул черными глазами:

— Какие вы глупости говорите, господа! Разве же поедет Репин, профессор Академии, чуть ли не тайный советник, почти генерал, сюда к нам — в Уренскую губернию?

— А почему же не поедет? — возмутился Уваров. — Сам щи лаптем хлебал, а мы, столбовые, зовем его да еще и деньги платить собираемся.

— И немалые деньги, — снова опечалился Алымов. — Дай их мне, так я бы… без кумы обошелся!

Атрыганьев опять стал призывать собрание к порядку:

— Господа, так мы не решим вопроса… Вносите дельные предложения.

Петрищев робко спросил:

— Простите, Борис Николаич, а сколько там собрано?

— Повторяю: две тысячи сто восемь… Решайте, господа!

Батманов вытащил свое грузное тело из кресла.

— Вот что я скажу! — заявил он решительно. — Ежели ехать, так ехать надо сейчас… Потому как уха из осетров бывает хороша только с пылу да с жару!

— Слов нет, — загалдели дворяне, — в «Аквариум»… Чего там? Бабакай ждет… По дороге обсудим!

Князь Тенишев рассудил за верное прихватить с собой и всю кассу для написания портрета.

— Репин, — нервно заявил он, — все равно к нам не поедет. А другие берут и дешевле…

— Вы думаете, князь?

— Клянусь! Едем, господа…

Поехали. Взяли отдельный кабинет, уютно расположились. Бабакай Наврузович быстро распорядился. Шампанское потекло рекою. Поговорили еще немного о художниках.

Пришли к общему убеждению, что хороших живописцев на Руси не стало.

— Упадок, господа, упадок! — горячо толковал князь Тенишев. — Мы живем в эпоху упадка святого искусства…

Отребухов прослезился и вынес предложение, что по случаю упадка не мешает позвать арфисток. И арфисток позвали. Одна из них, оказывается, была близка к художникам.

— Вот-вот, — обрадовался Каськов, — а мы как раз этим и занимаемся…

Выяснилось, что арфистка позировала самому Семирадскому. После чего Батманов попросил ее раздеться.

— Эка! — ответила та басом. — Да мне Генрих Ипполитович по сотенной платил за раздевание.

За этим дело не стало: Атрыганьев выложил сто рублей, не прекословя. Другие арфистки тоже оказались близки к русской живописи. Но им дали только по четвертной.

— Извините, — сказал Отребухов, — но нам еще портрет писать надобно… А так берут, так берут!

Всю ночь в «Аквариуме» играл румынский оркестр и навзрыд плакали скрипки. А когда над Уренском всходило солнце, дворянский комитет разбредался по домам, чтобы встретиться завтра снова.

— Семирадского! — решили на прощание. — Семирадского, и дело с концом…

На следующий день Атрыганьев в комитет не явился и передал кассу Боровитинову. Князь Тенишев, Батманов и Уваров тоже блистали отсутствием.

Остались мелкотравчатые.

— Итак, господа, — скромно начал Боровитинов, — в активе у нас числится пятьсот шестьдесят рублей…

Алымов сказал:

— Это все князь Тенишев — он первый начал. А уж как мне Репина-то хотелось…

— Репина, — кашлянул Боровитинов, — мы, конечно, вызывать не будем. Говорят, он зазнался. Что же касается Семирадского, господа, то инспектор женской гимназии Бобр сообщил мне, что Семирадский волею божией недавно помер.

— Не повезло, — взгрустнул Петрищев.

— А потому, — продолжал Боровитинов, — надо исходить из реальных возможностей… Прошу, господа!

— Тогда… в «Лондон»? — сказал Каськов.

— Ну-у, — протянул Алымов. — Нашли, куда ехать!

— Почему? Там ведь кулебяки неплохие бывают…

Боровитинов затряс колокольчик:

— Помилуйте! А на что же портрет писать?

Петрищев возмутился:

— Разврат один! Вот читал я в «Вестнике знаний», какие дачи художники строят… Зажрались, супостаты! Не след, господа, поощрять их! И за две красненьких намалюют. Не посмеют отказать, потому как мы — дворянство…

Поехали в «Лондон» и ели кулебяки. Строго осудили современное искусство.

— Нет, понимаете, нету, — говорил Петрищев, волнуясь. — Вот смотрю, бывает, и думаю: «Нет того, что было на полотнах прошлого. Исчезла красота, совсем исчезла…»

На следующее собрание Петрищев уже не явился и кассы от «заболевшего» Боровитинова не принял. Деньги перешли к Алымову.

Он пересчитал их и заявил, честно глядя правде в глаза:

— Осталось сто восемнадцать. Так дальше не пойдет, господа! Отложим сразу полсотни, чтобы не истратить, и даже брать их с собою не будем. А остальные…