Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Да нет, ваш сиятельств. Это господин Чесноков набрал в долг. А счет, говорит, пиши на губернатора. Кричал, что он человек казенный, государственный…

Так-то вот Сергей Яковлевич узнал, что в городе появился палач — Шурка Чесноков.

— Хорошо, Бабакай Наврузович, я передам жандармам…

Он пригляделся к сытенькому татарину и заметил на лацкане его пиджака значок. Довольно-таки примечательный: червленая куница, словно сбежавшая с уренского герба, терзала когтями какое-то заморское чудо-юдо.

— Вас можно поздравить — ухмыльнулся Мышецкий. — Вы тоже записались в уренские патриоты?

— Благодарим, ваш сиятельств, — поклонился Бабакай Наврузович. — Теперь и я уступил в истинно русские люди…

Сергей Яковлевич показал на значок:

— Кого же это вы попираете с помощью куницы?

— Гидру революции.

— Ну-ну! И то дело…

Он выслал ресторатора за двери. «Что ж, Кобзев оказался прав: если Атрыганьев принял в свой союз истинно русских людей этого татарина, то почему бы не принять ему и немцев, как сделал это граф Коновницын в Одессе?»

Мышецкий стал звонить в жандармское управление, вызвал на разговор полковника Сущева-Ракусу:

— Аристид Карпович, усмирите своего душегуба. У меня здесь был со счетами Бабакай Наврузович. Оказывается, ваш Шурка успел уже нажрать, напить и набить на сто восемнадцать рублей с копейками.

— Ах Шурка? Так он же дитя природы. Что возьмешь с подлого? Пришлите счета — мы оплатим.

Сергей Яковлевич спросил о приговоре:

— Симон Гераклович подписал?

И с другого конца города вздохнул Сущев-Ракуса:

— Нет…

Шурку Чеснокова заточили в одну из камер при жандармском управлении. Там он и высиживал теперь — в ожидании, когда Влахопулов утвердит приговор.

Чиколини предупреждал Мышецкого:

— Ваше сиятельство, я полюбил вас и потому прошу: не вздумайте подмахнуть за его превосходительство. Ни за какие коржики, князь!

— А что?

Бруно Иванович ответил уклончиво:

— А вот, ваше сиятельство, бомба — не пуля. Разорвет так, что одни только ордена и останутся.

— Хм… Выходит, — подхватил Мышецкий, — вам, Чиколини, предстоит собирать ордена после Симона Геракловича?

— Что вы, князь, что вы! — закрестился полицмейстер. — Разве же я что сказал такое? И не подумаю… Я зла никому не желаю. Только его превосходительство-то скоро — ту-ту, уедет. А вы останетесь…

В один из дней Мышецкий явился в кабинет к Влахопулову.

— Симон Гераклович, — сказал он, — может быть, действительно, лучше не откладывать приговора? На поверхности губернии все спокойно, но в преисподней, кажется, стало накаляться…

Губернатор посмотрел на него почти с презрением.

— А вам-то, молодой человек, — ответил он, — должно быть особенно стыдно!

Мышецкий выскочил как ошпаренный.

Но, с другой стороны, он понимал и жандарма: вино-то Аристид Карпович разлил, но выпить ему не давали, — очень неприятное положение. Угрозы через листовки продолжали сыпаться. Прокламации сделались притчею во языцех, их клеили уже на заборах, и однажды Сергей Яковлевич слышал, как на Петуховке распевали:

— О чем он думает, эта старая скважина? — ругался Сущев-Ракуса. — Весь город хохочет. Люди ведь понимают так, что Влахопулов просто боится… Вы не думайте, Сергей Яковлевич, в губернии все знают. Больше нас знают: и про неудачную экспроприацию, и о прочих шашнях тоже…

«На что он намекает?» — подумал Мышецкий, но смолчал.

Относительно любовных шашней сестры в городе, конечно, уже догадывались. Но вскоре Сергей Яковлевич и сам допустил одну ошибку. Случилось это не на службе, а дома. Однажды, когда на улице шел проливной дождь, к нему постучалась Сана, разряженная в пух и перья.

— Ты куда это собралась, Сана?

Кормилица рассказала, что ее пригласили крестить младенца у брандмайора, и попросила:

— Сергей Яковлевич, дайте мне вашу коляску?

Сана вообще никогда не смущалась в общении со своими господами, и эта просьба прозвучала в ее устах вполне законно. Действительно, на улице — дождь…

— Конечно же, Сана, — разрешил Мышецкий. — Возьми! Он с удовольствием пронаблюдал, как выкатилась из ворот коляска, как отдал честь городовой, как скинул кто-то шапку.

Впрочем, и городовой и прохожий сразу поймали себя на ошибке, но Сергею Яковлевичу стало смешно. Он прошел к Алисе и сказал:

— Ты бы только видела, дорогая, какой великолепный выезд имела сейчас наша Сана. А как величаво держится!

— Разве она поехала в нашей коляске? — забеспокоилась жена. — Но как ты мог позволить?

— А почему бы и нет? Не шлепать же ей под дождем.

— Не забывай, однако, — напомнила Алиса Готлибовна, — в этой коляске выезжаю и я, жена вице-губернатора. И ты подумай, Serge, что скажут в губернии?..

И губерния сказала: по Уренску, как-то исподволь, пошли нехорошие слухи. Сана была причислена к фавориткам. Местное жулье, вроде Паскаля, уже пыталось воспользоваться ее мнимым положением. С черного хода потекли на имя Саны подношения: куски шелка, кульки с изюмом, дешевые украшения.

Сана оказалась порядочной женщиной: сама рассказала Мышецкому, что о ней стали думать, и предъявила набор подарков, при виде которых князя бросило в дрожь.

— Ну, милая Сана, — сказал он, — ты тогда хорошо прокатилась… А я здорово пролиберальничал!

Вскоре при