Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— А вы озорник, князь. Шалите?

Потом появилась Додо и с лихвой добавила в эту глупую историю перцу.

— Сережка, — выговорила она по-родственному, — ты ведешь себя неприлично. Зачем ты выставил напоказ свою связь с этой деревенской бабой?

— Опомнись, Додо! — убеждал ее Сергей Яковлевич, клятвенно складывая руки. — Какая баба? У меня и помыслов нет о Сане.

— Ну, не знаю, — отозвалась сестра задумчиво. — Неужели ты весь в меня? Мог бы ограничиться и госпожой Монахтиной!

— Да о чем ты? — затравленно огляделся Мышецкий. — Почему я должен следовать этой скотской традиции? Я не имею с Конкордией Ивановной никаких отношений!

— Но ты же бываешь у нее? Так кто же тебе поверит? Эта дама состоит при губернском управлении для вполне определенных обязанностей…

Сергей Яковлевич стал мучиться — тяжело, без лишних слов, безысходно. Сидел в кресле, обхватив голову, и качался.

— Какая подлость, — стонал он, — какая грязь… И меня уже в нее обмакнули. А что будет, если дойдет до Алисы?

— Не торопись, — утешила Додо. — Жена всегда узнает последней…

Кое-как собрался Мышецкий с силами, пошел на службу. Увидел Сущева-Ракусу и подумал: «Боже, до чего мне все надоело… В отставку подать, что ли?»

— Ну, как? — спросил машинально. — Его превосходительство подписал?

Грозно ответил полковник:

— Подпишет… Я спущу на него такого кобеля с цепи, что он не отвертится. Мне это надоело.

— Кого же именно? — полюбопытствовал Мышецкий.

— Вам скажу, — признался Сущев-Ракуса. — Одному только вам. По дружбе… Сейчас еду к Конкордии Ивановне, она уже науськанная. Дело знает!

— Желаю успеха, — отозвался Сергей Яковлевич равнодушно.

Вечером видели Монахтину, которая проезжала по городу со скорбным лицом, одетая во все черное; в руке она держала, выставив напоказ, молитвенник в роскошном переплете. Лошади развернули фаэтон на углу Пушкинской и покатили в сторону монастырского подворья.

— Все ясно, — догадался Мышецкий. — Поехала снимать цепь с кобеля…

На следующий день он спросил жандарма:

— Скажите, полковник, сколько вы ей дали?

Аристид Карпович крутанул смоляной кончик уса:

— Что вы, князь! Такая дама деньгами не берет…

В присутствии вдруг сразу все стихло, и в этой тишине отчетливо простучала клюка преосвященного.

— Явился, — шепнул жандарм, начиная креститься.

Мелхисидек выражений в своем гневе выбирать не любил.

— Нечестивец! — раздалось его рычание. — Крррамолу греешь, яко змия на сосцах своих?.. Тррепещи! Аспид ты, скнипа из волосьев Иродовых! Бога, бога-то — помнишь ли?

Кто-то из догадливых подбежал и в страхе захлопнул губернаторские двери. Стало совсем тихо. Чиновники передвигались меж столов на цыпочках, не смели подойти к звенящему телефону, пьяненький Огурцов затеплил лампадку в канцелярии.

Аристид Карпович еще раз широко перекрестился в угол — на карту Уренской губернии:

— Пойдемте, князь. Кажется, уговорили…

Навстречу им уже шел Мелхисидек, тряся бородищей, сверля все живое огненными глазами. Завидев Мышецкого, он вдруг остановился, полусогнутый от дряхлости, ни с того ни с сего крикнул:

— И ты, бес?

Постучал клюкой дальше. Сущев-Ракуса взял Мышецкого за локоть:

— Не придавайте значения. Он и меня костит почем зря… За длинным столом, как сырое тесто, расплылся губернатор Влахопулов, посрамленный и жалкий.

— Давайте сюда, — пролепетал он, — будь по-вашему…

Сущев-Ракуса подал приговор для подписи, обмакнул в чернила перо, протянул его Влахопулову. Сам же взялся за пресс-папье.

Симон Гераклович впервые тускло глянул на приговор:

— Сколько же лет ему, паршивцу?

— Девятнадцать.

— Эх, люди! — вздохнул старик. — Нет у вас сердца… А вы, полковник (он посмотрел на пресс-папье, нависавшее над ним), чего это кувалду надо мной держите?

— Вы подпишите, — сказал жандарм.

— Ну, подпишу…

— А я промакну.

— И без вас высохнет!

Влахопулов поманил к себе Мышецкого.

— Может — вы, князь?

Сущев-Ракуса не совсем-то вежливо наступил Мышецкому на ногу:

— Сергей Яковлевич надобен для другого…

— Ладно! Масоны, всюду масоны…

Симон Гераклович поводил рукою, примериваясь, как бы половчее, и косо черкнул пером — «Влах…»

— Берите, — сказал он. — Видать, вы умнее!

— Благодарю, ваше превосходительство, — сказал Аристид Карпович и пришлепнул подпись губернатора промокашкой.

Повернулся к Мышецкому — не мог скрыть радости.

— Завтра, — отрывисто сказал жандарм, — на рассвете. Около пяти часов. Будет прокурорский надзор от губернии, полицмейстер от города и… вы, ваше сиятельство!

Сергей Яковлевич стрельнул глазами из-под очков:

— Я… Но вы-то будете тоже?

Жандарм вздохнул — вроде с огорчением:

— Вот меня-то как раз и не будет!

Влахопулов буркнул:

— Мудрецы…

А жандарм продолжал упоенно:

— Что поделаешь, Сергей Яковлевич! Наверное, становлюсь стар. Вот уже и людишек жалеть начал. Вы думаете — не жалко? Девятнадцать-то лет…

Влахопулов вылез из-за стола. Долго тыкал занемевшими руками, силясь попасть в рукава шинели.

— Куда вы, ваше превосходительство?

— На телеграф, — ответил старик. — Быть или не быть…

Конец этого дня, накануне казни, был проведен в раздумьях. Глупо, но так: один только Влахопулов нашел