Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

«Шульц» Обренович провожал высокого гостя до околицы.

— Как вы назвали то пресное озеро? — спросил Мышецкий.

— Байкуль, ваше сиятельство…

На выходе из деревни Сергея Яковлевича окружили старики. Дети их, внуки, племянники учились и служили в городе, и стариков волновало положение в губернии: попросту говоря, они боялись еврейских погромов, которые нет-нет да и вспыхивали в южных городах империи.

— Пока я в Уренске, — успокоил их Сергей Яковлевич, — никаких антииудейских выступлений я не позволю…

И жужжащая дрезина снова покатила дальше — на юг, где в уютных ложбинах белели хутора колонистов. Совсем внезапно, словно по волшебству, круто начинаясь, вдруг побежало рядом с насыпью хорошее шоссе под сверкающим асфальтом. Где-то вдалеке пропылил многосильный немецкий «Пишт»; в безутешный горизонт пустошей врезались мачты телефонной связи между колонистскими хуторами.

— Остановите, — сказал машинисту Мышецкий.

Он развернул хлопающую на ветру карту губернии. Вот не ожидал: участки под переселенцев, отмеченные рукою Кобзева, уже были захвачены немцами. И такая злость подкатила под самое сердце!

Только не знал он — кого винить? Султана или сенат? Или эту ужасную российскую халатность и никудышество?

Выпрыгивая из дрезины под насыпь, Сергей Яковлевич вдруг подумал: «Наверное, султан Самсырбай потому и прячется в степях, что рыльце-то у него сильно в пушку».

— Сейчас вернусь, — махнул он машинисту издалека.

Хутор встретил его молчанием. Громадные заборы, возведенные на каменной кладке, окружали немецкую латифундию. Но что особенно поразило Мышецкого, так это обилие техники: весь двор был заставлен машинами. Новенькими, сверкающими, готовыми ринуться на русскую степь и в несколько лет безжалостно высосать из нее все живые соки.

— Нам бы это, — подумал он вслух. — А то сколько веков уже — только руки да штаны, свисающие с дряблого зада…

Над калиткой красовалась медная дощечка: «Участок № 14. Герр Хорзингер» (конечно, по-немецки). Сергей Яковлевич долго звонил, и на этот звонок заливались где-то овчарки. Угрюмая девица провела его в дом. Через приоткрытую дверь вице-губернатор видел развешанные по стенам портреты Вильгельма, Бисмарка и Мольтке.

— Вынесите, фрейлин, попить, — вежливо попросил Мышецкий. — Я давно уже блуждаю по степи и рад добраться до жилья…

Дверь в комнаты захлопнулась перед самым его носом. Он постоял, оглядывая домовитую обстановку, пока к нему не вышел сам владелец хутора Хорзингер — рослый пожилой немец, чем-то похожий обличьем на предводителя буров Крюгера.

— Зачем вы приехали? — хмуро спросил он.

— Я вице-губернатор…

— Я это знаю. Но что вам нужно?

— Я вице-губернатор, — повторил Мышецкий (на русских это всегда действовало безотказно).

Хорзингер пожал плечами и пропустил его внутрь. Сергей Яковлевич шагнул за порог и обомлел: вдоль стен висели — ба! — знакомые все лица: император Николай II, министр земледелия Ермолов и министр финансов Витте. Причем, перевернутый впопыхах, его императорское величество еще чуть-чуть заметно покачивался на гвоздике.

— Извините за вторжение, — понимающе улыбнулся Мышецкий. — Но меня к вам загнала жажда. Только жажда!

Служанка открыла бутылку с добротным «мюншенером». Наполнила кружку. Герр Хорзингер по-хозяйски расселся.

— Встаньте, — тихо произнес Мышецкий.

— Что?

— Встать!.. Я не разрешал вам садиться в моем присутствии.

Колонист оторопело вскочил.

— Вот так и будете стоять, пока я здесь! Это вам не Германия, и здесь вы не хозяин…

Сергей Яковлевич с удовольствием отхлебнул пива:

— Сколько имеете русских батраков?

— Семнадцать, герр… герр…

— Вице-губернатор, — подчеркнул Мышецкий, — советую помнить об этом. Извольте разговаривать по-русски. Ах, не можете?.. Когда вы наняли батраков?

— В конце прошлого месяца. Поверьте, господин губернатор, что в моей усадьбе они пользуются такими благами, каких не могли бы иметь у себя… Даже мой хлев кажется им раем!

— В это я верю… А сколько вы платили за десятину земли?

— Не знаю.

— То есть, — возмутился Сергей Яковлевич, — как это вы не знаете? Вы, собственник надела, не знаете, во что он вам обошелся?

Колонист вынужден был признаться:

— Дело в том, что перед отправлением в Россию меня вызвали в министерство…

— Какое министерство?

— Министерство имперских колоний…

— Вот как! Ну, и что же?

— И предложили во владение русскую землю…

— С целью?

— С целью насаждения цивилизации…

— Но министерство-то — колонизации, а не цивилизации?

— Я прибыл сюда как друг.

— Верно! — согласился Мышецкий. — Семнадцать друзей вы уже нашли для себя и поселили их в хлеву… Так? Ну а расчет за земельный надел?

— Расчет производится помимо меня!

Сергей Яковлевич долго сидел молча.

— Вы прибыли с семейством? — спросил, наконец.

— Безусловно.

— Сколько лет вашим сыновьям?

— Девятнадцать и двадцать два.

— Превосходно! — Мышецкий поднялся из-за стола и перевернул портретик Николая обратно на Вильгельма. — Осенью пусть готовятся: они пойдут на военную службу…

— Это невозможно, — произнес немец со слезами в голосе. — Они германские подданные, им надо ехать служить в Саксонию кайзеру…

Сергей Яковлевич и сам понимал, что это «невозможно», но злость его была велика, и он просто наорал на немца:

— По-моему, невозможно другое! Жить хлебом одной земли, а служить оружием другой… Кстати, — спросил он спокойнее, — кто проводил нарезку участков?

— Для этого приезжал Паскаль…

— Вас