Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Да, — буркнул Штоквиц, — человек сто дошло бы!

— Меньше. Полсотни.

— Никто, господа, не дошел бы, — закончил разговор штабс-капитан Некрасов, и, после неуверенных возражений, с ним были вынуждены согласиться.

— Здесь нужна армия, — сказал юнкер Евдокимов.

— Или полководец, — съязвил барон Клюгенау.

И потянулась ночь.

— Выручат, — говорили солдаты. — Видать, не вся подмога собралась. Погодим до утречка, потерпим…

Спать в эту ночь было невозможно. Спасение где-то рядом, радостно сознавать, что во мраке сейчас стоит русское войско. В крепости звучал смех, люди стали шутить над своими бедствиями.

Ватнин мечтал:

— Первым делом, братцы, в баньку пойдем. Блондинок из хурды своей вытрясем, волоса обкорнаем, париться будем.

— А я на майдан сразу же, — хвастался Дениска. — Арбуза два украду, в тенек засяду и сожру, даже корок не останется.

Вахмистр Трехжонный крутил своей плеткой.

— Я не так, — сказал он. — я барской еды попробую. Ни копейки домой не пошлю, все на харчи сладкие потрачу.

— Ну и дурак будешь! Рази же слаще хлеба нашего, да с сольцей, бывает что? Мне бы краюшку, братцы…

— Огурчик ба-а! — совсем размечтался Ватнин.

Карабанов молчал, улыбаясь тонкими губами. Дениска докурил цигарку до половины, протянул ее поручику:

— Ваш черед, ваше благородие.

— Спасибо, братец.

— Говорят, — снова начал Трехжонный, — будто есть хрукт райский, ананасом зовется. Вот, господин поручик, вы из благородных происходите — ели вы таку штуку?

Андрей захотел присесть в углу на корточки, но его остановили:

— Нельзя, тута какая-то зараза нагадила…

Карабанов махнул рукой:

— Ел. Ел я ваш «хрукт райский»… Было тогда в Петербурге такое общество, куда собирались обжоры. Не чета вам, конечно, — деньгами сорили. Я изобрел яичницу, которая стоила девять рублей одна сковородка, и тоже был принят. Все, что есть в мире съедобного, все перепробовали. Ни глубина морей, ни высота гор — ничто не мешало: выписывали жратву, какая только есть. И наконец наступил такой момент, когда мы вдруг поняли, что жрать больше нечего. Совершенно нечего!

— Как это? — не понял Дениска. — Жрали, жрали, и вдруг не стало чего?

— А так, все уже было испробовано. И тут, братцы, кто-то из нас догадался, что не пробовали мы женского молока…

Казаки рванули хохотом, чуть зубы изо рта не выскочили:

— Хах-ха-ха… Вот это смак! Из титьки прямо…

— И приготовили, братцы, нам за бешеные деньги мороженое из сливок молока женского. Мы, конечно, съели. Ничего особенного. Вот, вахмистр, а ты говоришь — ананас!

Ватнина эта история не развеселила.

— Баловник ты, — сказал он с упреком.

Воды в эту ночь раздобыли немного. Она не могла притушить мучительный и жестокий жар — всего лишь жалкие капли ее брызнули на раскаленный гарнизон. Но сейчас люди согласны были выстрадать, обнадеженные скорым спасением, и Штоквиц, чтобы подбодрить солдат, велел бросить в черное небо ракету.

Потресов выстрелил ее, шумную и радужную, как сама человеческая радость, и в ответ, откуда-то из-за гор, вытянулась хвостатая лента огня.

— Здесь! — обрадовались солдаты. — Стоят еще, родимые!..

По временам в отдалении слышалась стрельба и какой-то приглушенный вой людских голосов, то жалобный, то торжествующий, и Потресов решил поджечь несколько зданий, чтобы осветить ночной город.

— Готовь бомбы, — велел он.

Когда же наступил рассвет, все снова кинулись к окнам, но их ждало жестокое разочарование: вместо русского лагеря под стенами города они увидели все ту же самую печальную равнину, которая безлюдно стелилась до подножий Чингильского хребта, и только качались среди холмов турецкие бунчуки и пики, снова вырастали в степи курдские шатры…

— Не может быть, — сказал Штоквиц, — они, наверное, спустились в лощину… Потресов, дайте ракету!

Напрасно трубач выхрипывал с верхнего фаса мятежную «зорю».

— Громче! — орал Штоквиц. — Громче труби…

Но окрестности Баязета не отзывались на призывный клич.

Исмаил-хан завел своего жеребца в конюшню.

— Чара йок (ничего не поделаешь)! — сказал он. — Воля аллаха!

В крепости стала царить какая-то потерянность, люди в раздражении мрачно ругали отступивший отряд:

— Шкуру спасли… Сволочи, подразнили только! Их бы сюда вот, на наше место. Через день уже сгнили бы…

Когда офицеры собрались для короткого совещания, чтобы обсудить положение, Некрасов сказал:

— Это очень хорошо, господа, что Калбулай-хан не стал торчать возле крепости и ушел обратно за перевал. Просто замечательно! — На него посмотрели как на сумасшедшего, но он не смутился и продолжал: — Да, поверьте, это хорошо… Пока отряд стоял под стенами, мы были пьяные. Мы даже ослабили сопротивление врагу. Отступление отряда, оставившего нас на произвол судьбы, отрезвит наши головы.

— Что же теперь делать? — подавленно произнес юнкер.

— А вы не огорчайтесь, юноша. Следует воевать.

— Сколько же еще воевать?

— Сколько?.. Семь дней в неделю по двадцать четыре часа в сутки…

— На этом и закроем совещание, — решил Штоквиц.

Как выяснилось впоследствии, то могучее облако пыли, катившееся в сторону Баязета, сопровождало не конницу генерал-майора Лорис-Меликова, а всего лишь передвижение многотысячной баранты овец, которых Фаик-паша велел гнать издалека на прожор своим грозным таборам. Ошибка разъяснилась лишь под