Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Вот и напился, — сказал ефрейтор Участкин.

— Тихо! — властно остановил галдевших солдат Ефрем Иванович. — Кто желает дослать воды, пусть идет…

И никто не пошел, конечно, кроме одного дурака-ездового. Фамилия этого ездового была Синюхин, звали его Иваном, а по батюшке Петровичем; сам он был из мещан города Липецка, где отец его держал кучерской извоз.

Больше мы о нем ничего не знаем, да и знать не надо. Сидел бы уж — не высовывался!..

Бивуак своего отряда, идущего на выручку осажденного Баязета, Калбулай-хан разбил на вершинах Чингильских высот, откуда открывалась людям широкая равнина, в глубине которой скрывался где-то в дымке знойного марева Баязет.

Ждали.

— Чего ждем? — горячились офицеры.

Оказывается, хан послал в Игдыр за провизией.

Провизию прислали. К отряду присоединился и обозный конвой милиции в составе шестидесяти человек.

— Пошли, — велел Калбулай-хан.

Обрадовались, что можно идти. Лазутчики доносили о неслыханных страданиях баязетского гарнизона. Но дошли до брошенного турками аула Кара-Булак и снова остановились.

Опять ждали.

— Чего ждем? — спрашивали офицеры.

Оказывается, так было решено: ждать, когда из-под Александрополя подойдет на подмогу конный отряд под командой генерал-майора Лорис-Меликова, родного брата командующего Карсским фронтом.

Ждали, ждали…

— Нет отряда, — говорили офицеры, — надо идти без него!

Два молодых юнкера уехали в горы поразмяться.

Прискакали обратно, радостно крича:

— Идет, идет… Иде-ет, господа!

— Что идет?

— Пыль идет!

Проверили: в бинокли было хорошо видно, как в направлении Баязета, клубясь и отливая на закате багровым светом, тащилась через степную долину полоса пыли.

— Вот вам и Лорис-Меликов, — обрадовались офицеры. — Даже мимо нас проскочил, настолько торопит свою конницу.

Калбулай-хан двинул свою колонну тоже в сторону Баязета, и это стало известно туркам среди ночи. Вот тогда-то в городе и началось то странное перемещение турок, которое заметил Клюгенау. В крепости о приближении выручки ничего не знали и не совсем понимали, что происходит к городе. Около восьми часов утра раздался рев сигнальных рогов, началась бомбардировка цитадели…

Одно из ядер жахнуло прямо в колесо лафета, разбрызгав сухую древесину в мелкие щепки, и проделало рикошет, каких Потресов еще никогда не видел в своей жизни. Ядро стало набирать высоту вертикально, быстро уменьшаясь в размерах, потом с воем пошло на снижение к той же точке падения. Потресов вовремя отскочил, чем-то горячим двинуло его в поясницу, и майор ничком сунулся в землю.

Вокруг завопили сразу несколько голосов:

— Майора убило… Братцы, старика нашего!

Потресов поднялся, со смехом отряхнул ладони:

— Да нет, пинка только под зад получил… Тащи новое колесо, давай лафет подымать будем!..

В городе грозно бухали барабаны, скрипуче выли рога — передвижение турецких и курдских таборов продолжалось. С фасов было хорошо видно, как угоняются по Ванской дороге гурты скота, тащатся длинные караваны верблюдов и буйволов, впряженных в арбы, шагают куда-то женщины и дети.

Старик Хренов закрестился:

— Никак покаялся турка? На богомолье пошел…

Ватнин, раздувая широкие ноздри, стоял на самом краю фаса, жадно всматривался в непривычную сутолоку города. Вокруг есаула жужжали турецкие пули, и Трехжонный крикнул:

— Сойди вниз, сотник! Стреляют…

— Я и сам вижу, да лень слезать.

— Да ведь пулями стреляют!

— Вестимо, не огурцами… — Есаул спокойно досмотрел эту картину сумятицы в стане врага, спустился в каземат. — Ну, станишные! Бочку чихиря ставлю, если ошибся… А выходит по всему так, что переполох у турка великий! Не иначе как подмога идет…

Неожиданно прекратился обстрел цитадели, и санитары с мортусами разнесли, согласно правилу, по местам очередные жертвы: раненых — на перевязки, мертвых — на погребение. Близился полдень, жара усиливалась, камни дышали жаром. Земля трескалась под лучами солнца, и люди дивились на персов:

— Ну и народ! Жужжат себе знай и даже пить не просят!

Карабанов встретил во дворе Штоквица, ругавшего ездовых.

— Подумайте, — поделился он с поручиком, — совсем уж распустились… Спали и не слышали, как у них лошадь зарезали. Чиркнули по шее в самую жилу и, конечно, выпили кровь. Я зашел, вижу — лежит конь, словно тряпка!

Карабанов приложил руку к фуражке:

— Какие будут у вас ко мне приказания на сегодня?

— Только одно — выстоять!

— Постараюсь, капитан…

Он повернулся, чтобы идти к своей сотне, и в этот момент тягуче и торжественно прокричали с минарета:

— На-а-аши-и… иду-ут!..

Давя друг друга в тесных переходах, хохоча и плача от счастья, кинулись защитники Баязета к северным бойницам, чтобы посмотреть, хоть глазком одним глянуть.

— Наши! Братцы, наши идут!..

Ватнин схватил в обнимку священника:

— Батька, то наши, сердцем чуял!

Отец Герасим грубо и раздраженно выругался:

— Не верю уж… То видение лишь одно бесовское, какое в пустынях бывает. Бредите вы все!

И солдат Потемкин тоже бранился:

— Головопятые вы! Эка, обрадовались… Да откуда нашим-то быть? Тер-Гукасов, сами знаете, армян в горы увел…

Исмаил-хан опять появился среди двора на своем Карабахе, и нервный жеребец, горячась, торопливо выкатывал из-под хвоста круглые катыши. Штоквиц рвал за ворот трубача.

— Играй! — орал он. — Гуди «зорю»!