Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Добрый, милостивый, прекрасный, — сортировал подполковник душу пророка, — вездесущий, добродетельный, щедрый…

Стоп! Теперь глиняное зерно с именем аллаха — венец всей молитвы, но тут в дверь постучали. Хан спрятал четки и сделал вид, будто думает. Вошел барон Клюгенау. «Надо оказать ему почтение», — решил Исмаил-хан и не поленился встать посередине своего жилья, оказывая тем самым уважение гостю.

— Почему ты невесел? — спросил он.

— Мой друг болен, — ответил инженер. — Скажи: могу ли я быть весел?

— Назови мне его.

— Боюсь, — зябко поежился Клюгенау. — Пророк учит остерегаться произносить имя умирающего.

— Откуда ты знаешь это? — удивился Исмаил-хан.

— Я прочел об этом в Коране.

— О бедный наш Коран! — опечалился хан. — Его уже читают неверные… Может, ты знаешь, из чего состоит подножие трона нашего аллаха?

— Из хрусталя, — серьезно ответил Клюгенау.

— Верно… Какие же ты читал еще наши книги?

— Много: «Хадис» и Жорж Занд. «Коран» и братьев Гонкуров. «Суннет» и Вальтер Скотта. «Сумку чудесного» и «Декамерон».

— Смотри-ка! — удивился хан. — Ты знаешь больше моего. Только я не понимаю, чего тебе надо? Сними с розы пыль неприязни, — добавил он по-персидски.

— Снимаю, — ответил барон и выложил перед ханом лист бумаги, на котором заранее был составлен рапорт:

Я, подполковник Исмаил-хан Нахичеванский, вследствие болезни, происходящей от спертости воздуха, оставляя за собой должность начальника конно-иррегулярной милиции, передаю командование на усмотрение офицерского собрания, не возражая против оставления капитана Штоквица на посту коменданта крепости.

— Аслан! — позвал хан своего денщика.

Клюгенау протянул ему перо.

— Не надо кричать, — сказал он спокойно. — Ваш Аслан посажен Штоквицем в карцер за то, что он воровал в госпитале воду.

Но в планы Исмаил-хана не входило болеть, и он стал выкручиваться изо всех сил.

— Послушай, — говорил он, — ведь если я больной, тогда мне каждый день надо есть курицу. Где ты возьмешь курицу, глупый?

— Заменим курицу вороной.

— Ай, нехорошо как, нехорошо. От тебя не ожидал я такого… Что ты суешь мне это перо?

— Подписаться.

— А потом?

— Да откуда я знаю, что будет потом! Сам Кази-Магома не знает, что Фаик-паша за его спиной пишет вам письма…

— Не надо говорить так!

Исмаил-хан поспешно развязал платок, стянутый в узел, и пришлепнул мухуром бумагу: «Да текут дни по желанию моему!» — в этом было что-то смешное, и, покидая хана, Клюгенау откровенно расхохотался.

Штоквиц поздравил прапорщика с успехом и наказал:

— Приготовьте, барон, веревочную лестницу. Сегодня ночью надо спустить в город со стенки охотника к Тер-Гукасову.

Казаки, когда им предложили выбрать охотника, единогласно избрали Ожогина, который и сам не отказывался отправиться в этот рискованный путь.

— А крест заработаю? — спросил он.

— Про то не знаю, — ответил Штоквиц. — А вот стакан воды получишь сразу же.

Комендант прочел ему целую нотацию: как таиться от врагов, кого навестить в Игдыре, что сказать Тер-Гукасову, куда спрятать записку, когда расстаться с лазутчиком.

— Переоденешься под курда, — заключил Штоквиц.

Далее мы передоверяем слово историку.

«Для успешного прохода по неприятельской земле, — пишет он, — его велено было одеть в платье одного из пленных. Товарищи, преобразив его в курда, хотели было приступить к бритью головы, но оказалось, что для этой операции никто не давал и капли драгоценной влаги. Не покидавшая казаков находчивость выручила и из этого положения: охотника усадили и объявили окружающим, чтобы те, у кого есть во рту слюни, плевали бы ему на голову. Сказано — сделано: кое-как голова была смочена и выбрита…»

Мы нарочно привели здесь этот отрывок, написанный по горячим следам баязетской эпопеи, но совсем не потому, что не нашли бы своих слов для описания бритья головы. Нет, мы боялись, что читатель не поверит нам, насколько дорога была капля воды, если даже в этом случае ее пришлось заменять таким странным способом.

Штоквиц расстегнул на груди Дениски бешмет…

— Крест? — сказал он. — Снять… А это что? — комендант нащупал висевший на груди казака засаленный мешочек.

— Оставьте, ваше благородие, — взмолился Дениска. — Это землица моя родная. Матка ишо навесила.

— Ладно! — Штоквиц запахнул бешмет. — Земля пусть останется…

Карабанов подошел к любимцу и обнял его.

— Сукин ты сын. Знал бы ты, как мне тяжело с тобой расставаться! Прощай, брат, прощай.

Старые казаки степенно поклонились Дениске:

— Уж ты, родима-ай, не выдавай… Послужи обчеству!

Глубокой ночью со стены крепости, как раз напротив флагштока, соскользнули в город две темные фигуры — Дениски Ожогина и его проводника Хаджи-Джамал-бека. Веревки вытянули обратно на стену, и Штоквиц сказал:

— Теперь я могу заснуть спокойно. Дениска такой казак, что не подведет…

— Погоди, — шепнул Дениска, — опять чувяк спадает. Видать, с непривычки мне…

Хаджи-Джамал-бек терпеливо подождал казака и потом, так же неслышно, подобно юркой ящерице, заскользил в темноте овражной расщелины, ловко раздвигая перед собой кусты боярышника. Упругие влажные ветви хлестали Дениску по лицу, он жадно слизывал с губ сладкие капли ночной росы.

Под мостом лазутчики посидели немного, пока не примолкли близкие выстрелы; казак несколько раз принимался пить. Раздутый труп, отмытый от берега, проплыл по середине реки, пузом кверху, и Дениска сплюнул:

— Накидали тут… и своих и наших!

— Ходить надо, —