Место твое впереди - Николай Ивушкин

17 октября под прикрытием мощного артиллерийского огня, в том числе большого количества орудий прямой наводки, двинулась лавина немецких танков и пехоты.

Настало время взорвать заминированный мост через Тверцу. Однако взрыва не последовало. Саперы впоследствии оправдывались тем, что осколками были перебиты шнуры, соединенные со взрывателями мин...

Враг форсировал Тверцу сразу в нескольких местах.

Мы дрались за каждую улицу, переулок, за каждый перекресток. Угловые дома превращали в опорные пункты. Из окон и чердаков бросали гранаты в гитлеровцев. Но преимущество врага в силах и огневых средствах было слишком велико. Да и город был к обороне не подготовлен — ни завалов на улицах, ни окопов, ни баррикад... Удержаться мы не сумели. Противник полностью овладел городом. Лишь несколько домов, стоявших на северо-восточной окраине Калинина, остались в наших руках. Отсюда начиналось Бежецкое шоссе.

Для меня этот день был едва ли не самый тяжелый за все истекшие месяцы войны.

Калинин окутали сумерки. На окраине города гитлеровцы подожгли несколько домов. Таким варварским способом они освещали подходы к своему переднему краю. На фоне зарева мы хорошо видели фигуры солдат противника, перебегавших по пустым разрушенным улицам.

Когда совсем стемнело, на КП полка вызвали комбатов, политработников, офицеров штаба. Майор Хрюкин успел побывать в штабе дивизии и теперь познакомил собравшихся с обстановкой.

Ясно было, что немецко-фашистское командование попытается развить успех наступления в северо-восточном направлении и захватить Бежецк. Задача полка — не пропустить врага на Бежецкое шоссе. Необходимо было немедленно приступить к созданию надежного оборонительного рубежа.

Сколько времени у нас для этого оставалось? Вероятно, считанные часы. Люди смертельно устали. Горечь неудач, казалось, надломила многих.

Мне думалось о том, что нельзя комбатам и политработникам расходиться с таким настроением. Когда поддаешься тоске, успеха в бою не достигнешь.

Я еще размышлял, как поступить, и вдруг заговорил Чекмарев. Не помню сейчас дословно его речи. Но навсегда врезались в память ее убедительность, большевистская страстность. Будто и обычные были слова, но каждое из них обрело в ту ночь особый смысл.

Чекмарев не утешал нас. Глядя на огненное зарево, метавшееся над Калинином, он заговорил о Москве:

— Да ведь нельзя, никак нельзя пропустить врага к Москве. Ведь русские мы! Советские мы! Коммунисты! Так не было же на свете, нет и не будет силы, чтобы смогла нас сломить!..

Я шел во 2-й батальон, а у меня в ушах еще звучали слова комиссара: «Не было... Нет... И не будет!..»

Всю ночь наши подразделения строили оборону. На фанерных листах появились призывы, звучавшие как клятва: «Не пропустим врага на Москву!», «Стоять насмерть!».

Утром гитлеровцы пошли в наступление. Атаки следовали одна за другой. Иногда казалось, что наши силы уже исчерпаны. Но нет — никто не отступал ни на шаг, и раз за разом откатывались враги.

В середине дня фашисты решили сломить нашу оборону танками. Что греха таить, в сорок первом еще существовала болезнь, именуемая танкобоязнью. Однако танковую атаку пресекли артиллеристы. Командир батареи Скоторенко и командир орудия Фомичев открыли огонь прямой наводкой и сразу подбили несколько немецких танков.

Надо ли говорить о том, как поднялся дух бойцов. Два танка, прорвавшиеся к траншее, были уничтожены бутылками с горючим и связками гранат.

Наступила короткая передышка.

19 октября на участке нашего полка противник возобновил атаки.

Идея глубокого маневра в обход Москвы с северо-востока, очевидно, опьяняла гитлеровское командование. Не считаясь с потерями, оно бросало войска на Бежецкое шоссе. А потери у них были огромные — едва успевали за ночь уносить с поля боя убитых. Иногда казалось, что фашисты имеют перевес и потому не прекращают атак. В один из опасных для нас моментов артиллеристы выкатили на прямую наводку 45-мм пушку и открыли огонь по врагу. Я видел, как самоотверженно действовали артиллеристы. Когда атака была отбита, я пошел к ним и поблагодарил за помощь, оказанную пехоте. На огневой позиции находился военком батареи Иван Васильевич Киселев. Он представил мне командира орудия старшего сержанта Владимира Леонова. Разговорились. До войны он жил в Курской области. Работал в колхозе, потом — на сахарном заводе. Служил в армии. Комсомолец. Отец коммунист, воспитал шесть сыновей, и все они на фронте. Вот откуда идет закваска нашей молодежи, героическая сущность ее деяний, подумал я. Под стать командиру орудия Леонову был и весь его расчет. Молодые, энергичные, мужественные люди.

Да, героизм советских людей, проявленный на фронте, — не порождение трагических обстоятельств, а результат патриотического воспитания и преемственности революционных поколений. Сыновья верны заветам отцов, и они это доказали на деле, в жестоких схватках с фашистами.

В этот день у меня было много бесед. Расскажу еще об одной из них.

Я находился во 2-м батальоне, когда на его левом фланге гитлеровцы начали продвигаться вперед, приближаясь к нашим траншеям. Вместе с комбатом мы направились к окопам 6-й роты. Но пока шли, фашисты были отброшены, перестрелка прекратилась. К нам подбежал коренастый лет тридцати сержант Таран и доложил обстановку. Он сообщил, что вражеская пуля ранила командира взвода. В отделениях на некоторое время произошло замешательство. Огонь ослаб. Противник, воспользовавшись этим, устремился вперед.

— Взяв на себя командование взводом, — сказал сержант, — я незамедлительно поднял бойцов в контратаку. Фашисты не выдержали штыкового удара и откатились назад.

Григорий Федорович Таран — с Украины. Рядовой армии рабочего класса. Войну начал солдатом. Потом стал командиром отделения. В беседе с нами держался спокойно, с чувством достоинства. Нас он заверил:

— Держимся в обороне стойко, гитлеровцы не пройдут!

Меня всегда охватывало чувство радости при знакомстве с новым человеком, близким тебе своими помыслами и делами. Так было и при встрече с Григорием Тараном. Человек удивительной скромности, он не выпячивал своих заслуг, а рассказывал о подвигах товарищей.

Возвратившись с переднего края в штаб полка, я застал там командира и комиссара дивизии. Комдив С. Г. Горячев был относительно новый человек, и я увидел его впервые. Комиссар дивизии Григорий Васильевич Рябухин часто посещал полк, и его знали многие. Как и комиссар нашего полка Чекмарев, он в прошлом пограничник и тоже носил зеленую фуражку. Все люди в фуражках пограничников пользовались в полку большим уважением. Красноармейцы и командиры знали, что пограничники — люди особого склада, особой закалки, особой выдержки и самого высокого мужества.