Стою за правду и за армию! - Михаил Скобелев

– Нет, – отвечал паша, улыбаясь, – здесь с трудом проходят пешие, а верхом немыслимо пробраться!

– Пустяки, – отвечал Скобелев, – попробуем!

И, раскланявшись еще раз с пашой и офицерами, которые что-то загалдели в это время, он рысью направился к обрыву.

– Поезжайте вперед, – обратился он ко мне. – Докажем им, что тут можно проехать – чепуху они городят…

Подъехав к тому месту, где тропинка падала вниз, я увидел страшный спуск – крутой, местами почти обрывистый, по которому тонкою лентой извивалась тропинка пешеходов. Ширина ее была не более аршина.

– Ваше превосходительство, – обратился я к Скобелеву, останавливая коня и опасаясь не столько за себя, сколько за него. – Не лучше ли нам вернуться? Ведь здесь действительно проехать мудрено!

– Ну, поезжайте! – сердито крикнул Скобелев. – Чего вы торгуетесь – еще казак! Я дал слово, что пройду, – и сдержу его!..

Оглянувшись перед спуском назад, я увидел, что турецкие офицеры и солдаты бежали за нами из лагеря, чтобы посмотреть, как это мы будем спускаться и ломать себе шею.

Мы осторожно стали спускаться. Я ехал впереди, за мной Скобелев, далее три казака. Тропинка была настолько узка, что лошадь еле-еле могла проходить. С левой стороны был крутой подъем, с правой – почти отвесный обрыв сажен в 50 глубины; при этом угол подъема был не менее 30–40°. Левую ногу я освободил из стремени, чтобы не цепляться за каменную стену, правая – висела над бездной. Малейший неосторожный шаг лошади – и мы очутились бы на дне пропасти… «Вот чудак, – думал я про Скобелева, – вышел чудом цел из войны, а тут ни с того ни с сего рискует вдруг жизнью, чтобы порисоваться перед этими турками…» На половине спуска, на одном из поворотов, мы встретили трех турецких солдат, поднимавшихся навстречу нам. Они окончательно ошалели, увидев в таком месте всадников, да еще при этом русских, и в нерешительности остановились.

Разминуться было немыслимо, и я махнул им рукой, чтобы они повернули назад. Турки, поняв меня, быстро стали спускаться вниз. На небольшой площадке, аршина в три, они остановились и прижались к стене, чтобы мы не могли их зацепить. Мы давно проехали уже мимо них, а они все еще стояли, удивленные и пораженные нашим появлением, нашею смелостью.

Наконец мы благополучно спустились в Райскую долину, переехали вброд через маленькую речку Аля-бей-Су и выбрались на дорогу. Я вздохнул свободнее и взглянул на генерала. Он, казалось, тоже был очень доволен благополучным исходом опасного переезда и, улыбнувшись, пустил растяжным галопом своего красивого белого жеребца Шейново.

– Вот видите… Я говорил, что переедем! – сказал он.

Оглянувшись назад, я заметил, что несколько десятков турок все еще стояли наверху и смотрели на нас.

– А турки все на нас поглядывают! – обратился я к Скобелеву.

– Пускай смотрят! Я очень доволен, что мы так удачно перебрались. Действительно, опасно было! А вы все-таки баба, а не кавалерист! – прибавил он.

– Да, баба, – отвечал я обиженно, – а что бы вы сказали этой бабе, если б тропинка так сузилась, что дальше немыслимо было бы ехать – ни вперед, ни назад! Пришлось бы мне слезать вперед, через голову лошади, а заднему казаку – через хвост. А вы так бы и остались!

– Чепуху вы все городите! – отвечал генерал и пустил вдруг коня марш-маршем.

Я еле поспевал за ним, а казаки далеко отстали от нас. Проскакав с версту, он снова поехал шагом.

– Ваше превосходительство, – обратился я к Скобелеву, – что это вы говорили с Беккером-пашой обо мне? Я слышал свою фамилию.

– Он спрашивал меня, – отвечал пресерьезно Скобелев, – где я взял такую обезьяну, как вы…

– Не всем же быть таким красавцем, как вы! – заметил я.

Скобелев засмеялся, и прибавил.

– Он был очень удивлен вашими многочисленными орденами и расспрашивал про ваши подвиги. Узнавши же, что вы казак, еще более удивился и сознался, что он воображал себе казаков совсем другими, более страшными.

– Почему же это я не похож на казака? На кого же я похож?

– Да на обезьяну, я же вам сказал! – снова засмеялся Михаил Дмитриевич.

Скобелев нередко, когда бывал в хорошем расположении духа, подшучивал над нами, ординарцами, и мы ничуть не обижались на него за это. Делал он это совершенно добродушно, и не как начальник, а, скорее, как товарищ. Иногда мы подтрунивали над ним, и он ничуть не был за это в претензии.

Но вернемся к рассказу. Скоро мы доехали до Золотого Рога и оставили лошадей с казаками в ближайшей гостинице. Сами же уселись в маленький каяк; сильные гребцы живо перевезли нас на противоположный берег Золотого Рога, в Галату, откуда, через туннель, мы доехали в «Англетера». Скобелев отправился в посольство, а я бродил по городу. Вечером, вместе со Скобелевым, ходили в английский магазин и покупали разные безделушки. Вечер провели очень весело вместе… На другой день, часа в два, мы уехали обратно в лагерь.

Спустя неделю после описанного путешествия Скобелев поехал в Буюк-Дере с ординарцем своим, поручиком Марковым, а на другой день я и капитан Мельницкий отправились туда же к нему с бумагами. Исполнив, что нужно было, мы хотели направиться бродить по городу, но Скобелев изменил наши планы.

– Вот что, господа: вы, Мельницкий, останетесь у меня, а вы, Дукмасов, поезжайте сейчас в Св. Георгий и привезите в Буюк-Дере музыкантов Казанского пехотного полка. Главнокомандующий разрешил, султан тоже. Поезжайте, и поскорее, пожалуйста.

Я отправился на вокзал и взял в кассе билет до станции Беюк-Калкалы, откуда на лошадях добрался до Св. Георгия. Здесь, явившись к командиру полка полковнику Лео, я передал приказание Скобелева и просил отправить полный хор музыкантов на подводах на железнодорожную станцию. Затем, побывав у начальника штаба капитана Сахарова и получив от него деньги на перевозку и прокормление 54-х человек музыкантов, я обратно поехал на станцию, где уже были музыканты, и усадил их в вагоны; инструменты были уложены отдельно.

Поезд, на котором мы ехали, шел только до Сан-Стефано, и, чтобы отправиться дальше, в Константинополь и Буюк-Дере, надо было ждать следующего поезда, утреннего. Кроме того, пришлось бы маршировать с командой от вокзала по улицам Константинополя до пароходной пристани, чего мы не имели права делать. Поэтому по приезде в Сан-Стефано мы вышли из вагонов и направились пешком к пристани. Пароход в Константинополь почему-то запоздал с отходом, и мы успели еще усесться на него.

Когда, после резкого свистка, пароход стал отчаливать от пристани, я попросил капельмейстера сыграть марш, и скоро на зеркальной поверхности чудного Мраморного моря раздались громкие звуки прекрасной русской музыки. Масса гвардейских солдат спешила к берегу, недоумевая, что на турецком пароходе, отходящем в Константинополь, поместился оркестр нашей музыки. Никому, конечно, не было известно, что делается это с разрешения Главнокомандующего и султана.