Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин

Скрудж с ужасом вслушивался в этот разговор. На злоумышленников, сгрудившихся над своей поживой в тусклом свете масляной лампы, он смотрел с отвращением, с каким бы смотрел на нечестивых демонов, торгующих самим телом покойного.

– Ха-ха! – рассмеялась горничная, когда Джо, достав фланелевый мешочек с деньгами, отсчитал каждому его долю. – Ну, вот и конец! Он при жизни всех от себя отвадил, вот мы и поживились после его смерти! Ха-ха-ха!

– Призрак, – произнес Скрудж, содрогнувшись от лап и до хвоста. – Я все вижу. На месте этого несчастного мог быть и я. Именно к этому клонится моя жизнь. Благие небеса, а это что такое?

Он в ужасе отшатнулся, потому что картина опять переменилась, он стоял почти вплотную к кровати – голой, без полога, на которой лежало нечто, накрытое драным лоскутом: при своей немоте оно возвещало о собственной сущности на страшном языке.

В комнате было очень темно, так темно, что толком ничего было не разглядеть, хотя Скрудж и озирался по некоему тайному наитию, пытаясь понять, где находится. Бледный свет, падавший снаружи, выхватывал из мрака только кровать; на этой кровати, одинокой и разоренной, неоплаканной, никому не нужной, лежало мертвое тело.

Скрудж бросил взгляд на Призрака. Кончик крыла неумолимо указывал на голову покойного. Она была прикрыта столь небрежно, что стоило ее чуть приподнять, стоило Скруджу двинуть пальцем – и показалось бы лицо. Он подумал об этом, понял, насколько просто его обнажить, захотел это сделать; однако отодвинуть покров оказалось столь же невозможно, как и прогнать стоявшего рядом с ним духа.

О хладная, хладная, стылая Смерть, возведи здесь свой алтарь, в обрамлении всех подвластных тебе ужасов, ибо здесь царство твое! Вот только ни волоска с головы того, кого любили, уважали и почитали, не достанется тебе для твоих страшных замыслов, как и ни единого перышка. И не в том суть, что лапа отяжелела и упадет, едва ее отпустят; не в том, что уж не бьется ни сердце, ни пульс; а в том, что лапа была щедрой, благой и бескорыстной, а сердце горячим, отважным и нежным. Нанеси, Тень, свой удар! Ты увидишь, как из разверстой раны вырвутся его добрые дела, дабы заселить мир жизнью бесконечной!

Неведом голос, что произнес эти слова у Скруджа в ушах, и все же он их услышал, пока рассматривал кровать. Подумал: если бы этот несчастный ожил, какие мысли посетили бы его прежде всего? Мысли о корысти, наживе, мирских заботах? Вот только они не даровали ему доброго конца!

Тот, что лежал в пустом темном доме, был не из тех, кому хоть одно существо на свете могло бы сказать: ты так-то и так-то проявил ко мне доброту, и в память об одном-единственном добром слове и я буду добр к тебе. Под дверь проскользнул таракан, за каменной кладкой камина шуршали муравьи. Что им понадобилось в этой юдоли смерти, почему они так суетились и спешили? Скрудж не решался об этом думать.

– Призрак, мы попали в ужасное место, – сказал он. – Покинув эту комнату, я не забуду преподанный мне урок. Пошли!

Но Призрак все так же указывал кончиком крыла в изголовье.

– Я понял тебя, – откликнулся Скрудж. – И поднял бы покров, если бы мог. Но это не в моей власти, Призрак. Не в моей власти.

Призрак вновь вроде как взглянул на него.

– Если есть в этом городе хоть кто-то, у кого эта смерть вызвала хоть какие-то чувства, – корчась в муках, забормотал Скрудж, – покажи мне его, о Призрак! Умоляю!

Призрак простер перед ним свои черные одежды, вытянул крыло; а когда отдернул его обратно, за ним оказалась комната, освещенная светом дня, в которой находились мама-белка и ее бельчата.

Белка кого-то ждала с явственным нетерпением; она мерила комнату шагами и вздрагивала от каждого звука, выглядывала в окно, посматривала на часы, пыталась – безуспешно – отвлечься шитьем; ее явно раздражали голоса играющих детей.

Наконец раздался долгожданный стук. Белка бросилась к двери, навстречу мужу; лицо у отца семейства было мрачным, озабоченным, хотя был он еще молод. Однако сейчас на нем читалось очень странное выражение: своего рода радостное смятение, которое он, явно стыдясь, пытался скрыть.

Он сел за ужин, дожидавшийся у очага, а когда жена негромко спросила, есть ли новости (этому предшествовало долгое молчание), он явно смешался.

– Дурные или хорошие? – попыталась она ему помочь.

– Дурные, – ответил он.

– Мы окончательно разорены?

– Нет. Еще есть надежда, Каролина.

– Есть, если он смягчится, – ответила она. – Вот только глупо надеяться на такое чудо.

– Уже не смягчится, – ответил ее муж. – Он умер.

Белка, судя по ее лицу, была существом добросердечным и великодушным, однако в глубине души обрадовалась этой смерти, и даже сказала это вслух, стиснув передние лапки. В следующий же миг она пожалела о своем поступке и попросила Бога ее простить; и все же первые ее чувства были самыми искренними.

– То, что мне сказала эта убогая женщина, о которой я вчера рассказывал, когда попытался с ним увидеться и попросить отсрочки на неделю, – я еще принял ее слова за отговорку – оказалось чистой правдой. Он не просто был очень болен, а лежал при смерти.

– И к кому перейдут наши долги?

– Не знаю. Но до тех пор мы успеем собрать денег, а если даже и нет, вряд ли новый кредитор будет столь же немилосерден, как и его предшественник. Мы нынче ляжем спать со спокойной душой, Каролина!

Да. Пусть они и стыдились собственной радости, у них отлегло от сердца. Детишки притихли и сгрудились вокруг родителей, вслушиваясь в плохо им понятные слова, но и их личики просветлели: чужая смерть внесла толику счастья в этот дом! Да, Призрак показал Скруджу вызванное ею чувство, и чувством этим было отнюдь не горе.

– Покажи мне, Призрак, что смерть способна породить и более светлые чувства, – взмолился Скрудж. – Иначе у меня перед глазами навеки останется эта мрачная комната.

Призрак провел Скруджа по нескольким хорошо знакомым ему улицам; Скрудж озирался в надежде увидеть самого себя, но не увидел. Они вошли в убогое жилище Боба Крэтчита, где Скрудж уже побывал раньше; маму-бурундучиху и ее детей они застали у камина.

Тихо. Очень тихо. Шумные юные Крэтчиты застыли как изваяния, и все как один смотрели на Питера – у него на коленях лежала раскрытая книга. Мать с дочерями занимались рукоделием. Но как же они притихли!