Проклятый город. Однажды случится ужасное... - Лоран Ботти

Итак, если человек, которого разыскивал Бертеги, был родом из Лавилль-Сен-Жур, то постоянно возникающие в ходе расследования отсылки к «делу Талько» выдавали в нем дьяволопоклонника — или кого-то и этом роде. Андреми не очень подходил на эту роль. Если речь шла об убийце, вернувшемся в родные места, это могло бы объяснить найденный в парке труп подростка, насаженный на прутья ограды, — но не осколок зеркала с кровью Мадлен Талько. Да и вообще, как мог Андреми выжить после самосожжения?! И в каком бы он сейчас был состоянии, если бы ему это удалось? Такие сильные ожоги заживали бы как минимум несколько месяцев, к тому же для этого потребовалась бы специально оборудованная, полностью стерильная палата… Плюс трансплантация кожи… Он не смог бы излечиться без посторонней помощи, вдали от всех. Разве что этим занялась бы какая-то могущественная тайная организация… Но расследование не выявило у Андреми никаких сообщников. Хотя тела так и не нашли — что да, то да.

Бертеги со вздохом откинулся на спинку кресла, стараясь рассуждать логически, без всяких эмоций, несмотря на ужас, который все в большей степени внушало ему это расследование: кто бы мог подумать, что тихий городишко бросит ему такой страшный вызов? что он погрузится в мрачный вязкий мир его истории, написанной кровью? и почувствует себя таким… беспомощным?

Чтобы слегка приободриться, он зажег сигарету (испытав легкий укол вины) и снова вернулся к экрану монитора. Щелкнул по одной фотографии, по другой… Все то же лицо, отстраненное и привлекательное одновременно… Лицо, глядя на которое, ничего нельзя было сказать о характере и склонностях его обладателя… И однако одно его имя заставило чуть ли не пошатнуться Клеанс Рошфор, казавшуюся непроницаемой и неуязвимой, словно банковский сейф! Она была единственной, кто выстоял и не проявил ни малейшего волнения при упоминании о «деле Талько», но при одном лишь имени Пьера Андреми оказалась почти на грани обморока. Они вместе учились в «Сен-Экзюпери», стало быть, его знал и муж Клеанс, Антуан Рошфор, и, конечно же, Ле Гаррек… Кто еще?

Телефонный звонок прервал его размышления. Бертеги проверил номер — это оказался Клеман.

— Да, Клеман? Что у тебя?

— Насчет собора Сен-Мишель… пока не могу сказать, есть ли тут проблема, но…

— …но?

— Никаких следов взлома или борьбы, но есть некоторые подозрительные детали…

— Например?

— На столе грязная посуда и бокал со спиртным, наполовину полный. Домработница говорит, что кюре вставал очень рано и к ее приходу был уже на ногах. Он никогда не оставлял в комнате грязную посуду — по крайней мере, всегда относил ее на кухню…

— Еще что?

— Телевизор был включен. Кюре всегда его выключал — так говорит мадам Муссонэ. Из экономии…

Ну вот опять, подумал Бертеги. Трупа нет, но есть мелкие детали… почти незаметные… Снова это тягостное ощущение — будто механизм не действует как надо, будто в нем что-то разладилось — вылетел какой-то мелкий винтик или колесико…

Но с чего бы, подумал он, недоверчиво тряхнув головой, семейству Андреми похищать кюре из собора Сен-Мишель?!

Глава 63

Николя Ле Гаррек сидел на открытой веранде ресторана при отеле «Золотая виноградина». Перед ним остывала нетронутая чашка кофе. Он задумчиво смотрел на туман, клубящийся внизу над городом и полностью скрывший его под собой: можно было подумать, что на дне впадины посреди равнин, как и несколько столетий назад, нет ничего, кроме первых каменных построек, заложенных переселенцами из Арраса…

Небольшой автомобиль вынырнул из тумана, словно разорвав его плотную ткань, клочья которой еще некоторое время тянулись вслед за машиной. Николя стиснул зубы: еще несколько минут — и его жизнь непоправимо изменится… а возможно, не только его жизнь. Это было волнующее и пугающее открытие, из тех, которые писателю порой удается извлечь из глубин собственной души, как драгоценный камень, и подробно изучить, — но гораздо сложнее оказывается пережить его всей душой. Сегодня это никак не удавалось Николя, и он чувствовал, как кровь гулко стучит в висках: он был взволнован сильнее, чем ожидал.

Женщина, которая вошла в ресторанный зал, не имела ничего общего с той обворожительной и сексуальной учительницей, которую он недавно встретил в «Сент-Экзюпери», а прошлой ночью не выпускал из объятий. Растрепанные волосы и покрасневшие глаза, под которыми залегли тени, свидетельствовали о бессонной ночи, которую он и она провели вместе, и о слезах, пролитых уже после. Бледное встревоженное лицо совершенно не напоминало о том спокойном и сияющем виде, какой был у нее в последние дни.

Одри поискала его взглядом, и на лице ее появилось паническое выражение, когда она увидела подходящего к ней метрдотеля и осознала, насколько ее вид не соответствует заведению, где за столиками сидели женщины, щеголявшие драгоценными украшениями, и мужчины в деловых костюмах. Наконец она увидела Николя и быстро направилась к нему, по дороге едва не сбив с ног официанта, чего даже не заметила. Глаза всех присутствующих устремились на нее — казалось, посетители ресторана затаили дыхание в ожидании бурной сцены, скандала, пощечины… Но вместо этого Одри бросила сумочку на стул и, не садясь, произнесла дрожащим голосом женщины на грани нервного срыва:

— Мой сын в опасности… Это как-то связано с Бастианом Моро. Ты должен мне помочь.

Николя не стал притворяться и изображать удивление или спрашивать, с чего она решила, что он должен ей помогать или даже просто вникать в ее дела, тогда как они друг другу никто, всего лишь два незнакомца, которые провели прошлую ночь вместе… Он поднялся и отодвинул стул, приглашая ее садиться.

— Объясни, что случилось, — сказал он мягко, но настойчиво.

Одри посмотрела на отодвинутый стул, потом внезапно заметила направленные на нее взгляды и поняла, что, очевидно, ведет себя неподобающим или просто неприличным образом. Она села, и официант, заметно обрадованный, что скандала так и не случилось, быстро подошел, чтобы принять заказ. Николя заказал два коньяка.

Одри на секунду прикрыла глаза, словно пытаясь сосредоточиться на самом важном и понять, с чего начинать. Затем ее буквально прорвало. Она рассказала все, стараясь смягчать голос, когда он становился слишком громким или прерывистым, и едва сдерживая рыдания, — о кошмарах Бастиана Моро, о поведении Антуана, о непонятном зачислении Бастиана в лицей и оплате обучения фирмой «Гектикон», о своих подозрениях относительно темно-синего «мерседеса», о совпадении фразы из анкеты Бастиана с заголовком будущей книги Николя, об угрозах Клеанс Рошфор и, наконец, о своем сыне, которого отказываются ей отдавать…

— О! Ты бы слышал, как директор школы произнес «мы» — как будто их много… и «Жослен» — как будто он лично знаком с моим мужем… Как будто он его сообщник! Но в чем, господи боже мой? Я ничего не понимаю…

Наконец она замолчала, обессиленная и опустошенная, глядя на свой нетронутый бокал.

— У меня такое ощущение, — добавила она после недолгой паузы почти шепотом, — что я в каком-то фильме, и по сценарию все окружающие оказываются в заговоре против меня… я схожу с ума, у меня паранойя! Как будто этот город навел на меня порчу…

Николя заметил, что неожиданно в глазах Одри, устремленных на него, промелькнул страх. Она боялась, как бы он тоже не оказался одним из «них».

— Кто вы все, Николя? — выдохнула она, подтверждая его подозрения. — Вы, бывшие ученики «Сент-Экзюпери»? Какое отношение все это имеет ко мне? К Бастиану?..

Николя долго на нее смотрел. Внезапное понимание простой истины стало одновременно ударом грома и освежающей грозой: он любит эту женщину. Безумно любит. Его восхищает ее сила, ее решительность, ее почти жестокая откровенность, ее отвага — и в то же время ее растерянность, словно у маленькой девочки, ее нелегкое прошлое, ее любовь к сыну… Да, он любит Одри Мийе. Эта истина повергла Николя Ле Гаррека в шок — потому что он был из тех мужчин, которые привыкли контролировать свои эмоции и не слишком доверять своим чувствам, которые верят, что любовь не обрушивается на вас в одно мгновение, но вырастает медленно и постепенно, день за днем, ночь за ночью и закаляется в повседневных испытаниях…

— Я не знаю, кто мы, — наконец произнес он. — То есть я даже не знаю, как тебе ответить… Просто дети… дети без света.

— Ради бога, не дури мне голову своими писательскими штучками! Откуда Бастиан Моро узнал эту фразу? Либо ты объяснишь мне это, либо я отправлюсь в полицию и все им расскажу. Надеюсь, они не примут меня за сумасшедшую!

Николя глубоко вздохнул.

— Я не уверен, что знаю, — ответил он. — У меня есть одна идея, но… Так или иначе, я думаю, что ты права: Рошфоры к этому причастны. И другие тоже — может быть, Камерлены… хотя, насколько мне известно, они сейчас в отъезде.