Не навреди ему - Джек Джордан

Я помню, как по ее лицу пробежал ужас, когда я набрала номер ее телефона во время разговора дома. Страх в ее глазах сказал мне все, что требовалось знать: ей есть что скрывать.

Никому не нужно три телефона.

Более того, когда я сказала, что мы хотим обсудить важное происшествие, она бессознательно взглянула в сторону соседнего дома.

Доктор Джонс знала о смерти Полы до того, как я сообщила ей об этом.

Я смотрю на документы, которые отправила по факсу Дайан: частицы почвы, которые нашли у входной двери, обнаружились и внутри дома. Очевидно, что кто-то бежал через лужайку, потом опрокинул горшок с растением на крыльце, зашел в дом, а затем пытался убрать за собой перед уходом. Если под горшком и хранился ключ, когда мы приехали, его уже там не было.

Почему доктор Джонс не сказала, что побывала в доме своей соседки в день ее убийства? Что она скрывает?

Открывается дверь в мой кабинет, и заходит главный инспектор Джордж Уитмен.

– Доброе утро, Конати.

Джордж – крупный мужчина лет пятидесяти: пепельные волосы, кожа цвета черного дерева, темно-карие глаза. Голос у него низкий, с хрипотцой, на лице суровое выражение, но стоит ему пропустить пару стаканчиков, как начинает проскальзывать женственность. Я однажды спросила, зачем ему требуется скрывать свои предпочтения, и он так сильно смеялся, что чуть не выкашлял обратно половину выпитого пива. В полиции явно есть перекосы с точки зрения равноправия, и неважно, что написано на плакатах, развешанных по стенам.

– Доброе утро, сэр.

– Как дела?

– Хорошо. В полдень придет соседка жертвы, и я прямо сейчас работаю над тем, что в ее рассказе не сходится.

– Неплохое начало, – говорит он и садится напротив меня. – У тебя есть какие-то другие линии расследования?

– Эта самая плодотворная. Мы нашли следы, ведущие от дома хирурга через лужайку к дому жертвы, с которой она была близка. Ее сын, возможно, был последним, кто видел Полу живой.

– Ее сын, – повторяет он.

От этих слов у меня волосы встают дыбом.

– Да, сэр. Какая-то проблема?

Он поднимает ладонь, делая вид, что сдается.

– Нет, никаких проблем. Но мне хотелось бы, чтобы ты не упускала из виду и другие версии.

– То есть версии, в которых не задействован ребенок?

Он резко выдыхает и наклоняется вперед.

– Я просто говорю, что нужно рассматривать это дело с разных точек зрения.

– Какие у нас есть другие точки зрения? Я занимаюсь линией расследования, где у нас есть больше всего вопросов без ответа: почему доктор Джонс избегает разговора со мной о смерти своей соседки, женщины, которой она доверяла своего сына каждый день после школы? Почему на лужайке у жертвы следы, которые указывают на то, что кто-то бегал между двумя домами? И кто мог знать жертву лучше, чем женщина, которая живет по соседству, виделась с ней ежедневно и доверяла ей благополучие собственного сына?

– Но ведь не это тебя больше всего беспокоит, да? – спокойно говорит Джордж. – А то, что ты не можешь подтвердить местоположение этого мальчика.

– Почему это так странно?

– Потому что ни тот, ни другой родитель мальчика не заявляли о его исчезновении, и, пока ты полностью сосредоточена на семье Джонсов, ты упускаешь признаки высокоорганизованной преступной операции: вырванные зубы, срезанные кончики пальцев, следы веревок на запястьях, которые означают, что жертва была связана.

– Моя команда всем этим занимается.

– А почему ты не занимаешься?

Мы смотрим друг на друга поверх стола.

– Я читаю твои отчеты, – говорит он. – Я не говорю, что то, что ты нашла, не нужно разрабатывать, но я хотел бы большей полноты картины относительно мотива: предыдущие преступления с таким же модус операнди, потенциальную связь с известными нам криминальными организациями. Пока этого нет.

Он встает со стола, оправляет пиджак и идет к двери.

– Поговори с доктором Джонс, посмотри, что из этого выйдет. Свяжись с местной полицией в Корнуолле и запроси данные о мальчике, если потребуется, но потом передай это одному из членов своей команды. Я хочу, чтобы ты занялась более крупной рыбой.

Я молча сижу за столом, ковыряя заусенцы, пока не замечаю, что колени у меня усеяны полосками кожи.

– Доктор Джонс вряд ли стала бы выдирать жертве зубы или срезать отпечатки пальцев, правда ведь?

Я проглатываю свою гордость и поднимаю на него глаза.

– Не стала бы, сэр.

Слова звучат сдавленно, как будто я говорю это сквозь зубы. Он кивает, по-видимому удовлетворенный ответом, и снова направляется к двери. Рука его замирает на дверной ручке. Я знаю, что за этим последует, и чувствую, как изнутри поднимается раздражение.

– Рэйчел, если тебе нужно с кем-нибудь поговорить…

– Не нужно, – быстро отвечаю я. – Я сделаю, как вы сказали.

Уитмен задерживается на секунду, наблюдая, как я перекладываю бумаги у себя на столе. Когда за ним с щелчком закрывается дверь, я беру телефон и набираю номер, указанный в одном из документов.

– Алло, это Адам Джонс? Инспектор Рэйчел Конати из полиции Рэдвуда. Я звоню, чтобы задать несколько вопросов о вашей жене.

Марго

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 11:03

Я смотрю на дом, в котором выросла, и чувствую, как меня наполняет страх.

Унылое зрелище. Нижняя половина дома выложена потрепанными непогодой бурыми кирпичами, верхняя – потрескавшаяся штукатурка с участками зеленой плесени, которые тянутся под подоконниками. Стекло в окне моей спальни по-прежнему треснутое. Когда солнце падает на него под нужным углом, оно отбрасывает кусочек радуги на стену. Раньше я могла смотреть на эту радугу часами.

Дэмиен вылезает из машины и громко хлопает дверцей.

Я вылезаю вслед за ним, содрогаясь от неприятного ощущения. Воздух здесь все тот же: вонь гнилой воды от ответвления реки за домом, где мы играли детьми, к которой временами примешивается запах бензина с заправки неподалеку, где Дэмиен впервые научил меня воровать. Но все перекрывает неизбежный смрад от застоявшегося сигаретного дыма, который окружает мамашино жилище, как будто она все это время сидела там и ждала меня, попыхивая сигареткой. Если мэрия когда-нибудь решит снести этот дом, из стен будет сочиться рыжая смола.

Я иду за Дэмиеном к входной двери. Он вставляет ключ, поворачивает его влево и поддевает плечом просевшую дверь. Так было с тех пор, как я себя помню.

Брат переступает через порог и сбрасывает ботинки, а я остаюсь стоять в дверях, пошатываясь от знакомых запахов, которые выплывают мне навстречу: коктейль из запаха сигарет и травы, свиной жир, въевшийся в стены кухни. Если прислушаться, можно до сих пор различить потрескивание бекона на сковородке и аромат, тянущийся в прихожую. Это было единственное блюдо, которое ма умела готовить.

– Ну давай уже, – говорит он, придерживая дверь, и я замечаю пучок подмышечных волос, торчащий из короткого рукава его футболки.

Я захожу