Последнее правило - Джоди Пиколт

Когда детектив Метсон начинает задавать мне все эти вопросы, я ощущаю себя Люси на фабрике конфет. Сперва я радуюсь, особенно когда понимаю, что он совершенно не сердится на меня за то, что я прибыл на место происшествия, где от переохлаждения умер человек. Но потом становится намного сложнее. Вопросы липнут ко мне, как те конфеты, — я пытаюсь «охватить» последний, а он задает следующий. Единственное мое желание — взять его слова и засунуть туда, где я больше не буду их слышать.

Когда на экране мелькают первые кадры рекламы, детектив Метсон становится передо мной. Рекламируют «Собачьи лапки» — новый невероятный триммер для когтей животных. В голову лезут воспоминания о карликовом пуделе, которого мы видели у пиццерии, и я тут же вспоминаю о Джесс — у меня такое чувство, что внутри моей грудной клетки бьется пойманная птичка.

Что бы он сказал, если бы узнал, что прямо сейчас у меня в кармане лежит розовый мобильный Джесс?

— Еще пара вопросов, Джейкоб, — обещает он. — Уверен, успею уложиться в девяносто секунд.

Он улыбается, но не потому, что рад. Когда-то у меня был учитель биологии. Когда я при всем классе указал мистеру Хаббарду на ошибку, он улыбнулся левым уголком рта. Я воспринял его улыбку за знак благодарности. Но эта кривая улыбка, по всей видимости, означала, что он рассержен моим поступком, хотя предполагается, что улыбка означает радость. Поэтому меня за хамство отправили в кабинет директора, хотя на самом деле всему виной выражение лица людей — оно не всегда отражает их истинные чувства.

Он бросает взгляд на мой блокнот.

— А для чего блокнот?

— Я делаю записи во время просмотра серии, — отвечаю я. — У меня их больше сотни.

— Серий?

— Блокнотов.

Он кивает.

— Марк был у Джесс в доме, когда ты пришел?

— Нет.

Теперь по телевизору рекламируют зубную пасту. В глубине души я очень боюсь потерять все зубы. Иногда мне снится, что я просыпаюсь, а они перекатываются у меня во рту, словно галька. Я закрываю глаза — не хочу смотреть.

— Вы знакомы с Марком?

— Встречались, — признался детектив. — Вы с Джесс когда-нибудь о нем говорили?

Глаза у меня все еще закрыты, может быть, поэтому перед моим взором возникают следующие воспоминания: Марк в пиццерии просовывает руку под рубашку Джессики. Его чудовищная оранжевая куртка. Серьга в левом ухе. Синяки, которые я однажды заметил на теле Джесс, когда она потянулась за книгой на верхней полке, — два неровных фиолетовых овальных пятна, похожих на клеймо на кусках говядины. Она тогда сказала, что упала с лестницы, но при этом отводила глаза. В отличие от меня, она делает это не для большего успокоения, а в минуты неловкости.

Я вижу кривую улыбку Марка.

Сейчас идет реклама сериала «Закон и порядок: спецотдел полиции по работе с жертвами насилия», а значит, далее в программе вновь «Блюстители порядка». Я беру ручку и переворачиваю страницу блокнота.

— Джесс с Марком ссорились? — опять задает вопрос детектив.

На экране Риана идет с Куртом по лесу, они расследуют дело о дохлой собаке, в желудке которой обнаружен непереваренный человеческий палец.

— Джейкоб?

— «Hasta la vista,[14] крошка», — бормочу я, а для себя решаю: что бы ни сказал детектив, я не буду отвечать, пока не закончится мой сериал.

ТЕО

Я собирался спуститься в кухню, чтобы перекусить, когда услышал доносящийся оттуда незнакомый голос. Довольно странно — не только у меня из-за синдрома Аспергера нет друзей. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать людей, которым мама доверяет настолько, что готова пригласить к нам в дом. А то, что голос принадлежит мужчине, делает ситуацию еще более дикой. А потом я услышал, как мама обращается к гостю «детектив Метсон».

Вот дерьмо!

Я взбегаю назад по лестнице и запираюсь в комнате. Он здесь из-за Джесс Огилви, я совершенно выбит из колеи.

И, заявляю официально, голоден.

Одно я знаю точно: во вторник, в час дня, Джесс была жива и здорова. Я знаю это, потому что видел ее, всю целиком. Стоит только вспомнить, как ее сиськи призывно торчали, словно произведения искусства.

Я бы сказал, что мы оба не на шутку удивились, когда она потянулась за полотенцем, вытерла глаза и взглянула в зеркало. Она явно не ожидала застать в своем доме постороннего, не ожидала, что тот будет пялиться на ее наготу. А я, черт возьми, в свою очередь, не ожидал, что объектом моего минутного вожделения окажется наставница брата.

— Ой! — вскрикнула она, одним плавным движением схватила полотенце и обернула его вокруг себя. Меня на секунду парализовало. Я стоял там как дурак, пока не понял, что она разозлилась как черт и вот-вот бросится на меня.

Мне удалось убежать по одной причине — пол в ванной комнате был мокрым. Когда она споткнулась, я вылетел из хозяйской спальни, где до этого стоял, и бросился вниз по лестнице. В спешке я опрокинул что-то из мебели и сбил кипу газет, лежавших на стойке в кухне. Но мне было наплевать. Единственным моим желанием было бежать из этого чертового дома, уйти в монастырь или запрыгнуть в самолет, летящий в Микронезию, — все, что угодно, лишь бы оказаться подальше отсюда, пока Джесс Огилви не спросит у моего брата и мамы, а известно ли им, что Тео Хант — «Любопытный Том»,[15] настоящий извращенец.

Но в какой-то момент между тогда и сейчас Джесс Огилви оделась, вышла из дому и исчезла. Неужели она бродит по городу с амнезией? Или где-то прячется, вынашивая мстительные замыслы против меня?

Я не знаю.

Но и полиции признаться не могу, не навлекая на себя подозрений.

Только в половине шестого я решаюсь выйти из комнаты. Чувствую аромат пирога с черникой (как по мне, единственная отрада в Синюю пятницу) и знаю, что он будет готов в шесть, — как и во всем остальном, мы, чтобы не волновать Джейкоба, едим по часам.

Дверь в его комнату открыта, брат стоит на стуле возле письменного стола и пытается поставить один из своих блокнотов с «Блюстителями порядка» назад на определенное место на полке.

— Привет! — окликаю я его.

Он молчит. Вместо ответа садится на кровать, спиной к стене, и берет с прикроватного столика книгу.

— Я видел у нас дома полицию.

— Полицейского, — поправляет Джейкоб, — одного.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

— О Джесс.

— И что ты ему сказал?

Джейкоб подтягивает колени к подбородку.

— «Если ты построишь его, он придет», — говорит он голосом отца главного героя из фильма «Поле чудес».

Брат не умеет общаться, как другие люди, но после стольких лет я отлично научился его понимать. Если он не хочет разговаривать — прячется за чужими словами.

Я присаживаюсь рядом с ним, просто смотрю в стену, пока он читает. Хочу рассказать ему, что видел во вторник Джесс живой. Хочу спросить, а он ее видел? Возможно, именно по этой причине он не хочет общаться с полицией?

Неужели ему тоже есть что скрывать?

Впервые в жизни у нас с Джейкобом появилось что-то общее.

ЭММА

Все началось с мыши.

После воскресного похода за покупками (слава богу, девушку с пробными образцами продукции временно заменил угрюмый подросток, который раздавал у входа в продуктовый магазин вегетарианские венские сосиски) я оставляю Джейкоба за кухонным столом доедать обед, а сама иду навести порядок в его комнате. Он забывает, поев хлопьев, отнести в кухню стаканы и миски, и если бы не я, то вся наша посуда покрылась бы бурно растущими колониями плесени, которые со временем так прилипли бы к тарелкам, что не отмоешь. Я убираю чашки с письменного стола и замечаю мордочку полевой мышки, которая пытается пережить эту зиму, устроив себе нору за компьютером Джейкоба.

Мне стыдно признаться, что я реагирую на мышей, как самая обычная женщина, и совершенно теряю голову. К несчастью, у меня в руках недопитый стакан соевого молока, большую часть которого я проливаю на стеганое ватное одеяло Джейкоба.

Нужно постирать. Хотя сегодня воскресенье, и это проблематично. Джейкоб не любит, когда его постель не застелена; постель всегда должна быть убрана, за исключением того времени, когда он в ней спит. Обычно я стираю белье, когда он в школе. Со вздохом достаю из шкафа свежее белье и стягиваю одеяло с кровати. Одну ночь поспит под летним одеялом, старым, всех цветов радуги, с изображением марок — это одеяло сшила для Джейкоба перед смертью его бабушка, моя мама.

Летнее одеяло хранится в черном пластиковом мешке для мусора на верхней полке платяного шкафа. Я достаю мешок и вытряхиваю одеяло.

Оттуда на пол выпадает рюкзак.

Рюкзак явно принадлежит не мальчику. Розового цвета с красными и черными полосками, смахивает на имитацию «Бербери», но полосы слишком широкие, а цвета слишком яркие, кричащие. На ремешке висит ярлык фирмы «Маршал» и болтается ценник.