Нерасказанное - Ritter Ka

– Все – это как? – Симон внимательно.

Никита успокаивает голос:

- Книги, конфискат. Открытки. Пришлось и с жандармом одним… Украл потом то, что нужно. – он делает паузу.

Совсем тихо: - Взрывчатку.

Симон кивает. Понимает.

То же самое. Оружие, агитки, жандармы, крестьяне, офицеры.

- Куришь? – спрашивает Симон. Никита кивает.

Смотрят друг на друга.

Одинаковые.

Что братья.

Симон проводит его до вокзала.

Не прощаются.

– Приезжай ко мне. У нас груши. — деловито приглашает Никита. И надвигает фуражку глубже на уши. Холодно.

Оба знают: скоро встретятся снова.

Поезд тронулся.

Какое-то время Симон еще на перроне.

А дальше поплелся в семинарию.

Он. Нет. Сам.

III. ГЕТМАН

Июль 1918 г.

За три дня до событий на яхте.

Липки, перехр. Институтской/Левашовской (сейчас Шелковичная)

№ 18-20/8.

Резиденция Гетьмана П. Скоропадского.

Мариинский как резиденция – сразу нет. Скажут: царский дворец, метит в императоры. Да и красные вылупки его истощили. Поэтому здесь. В губернаторском.

Тише. Меньше пафоса. Есть сад для детей.

На днях вернулась жена со всеми. Заняли весь верхний этаж. Трое ребят и две дочери. Места на всех не хватало. Девушек поселили в перемеблированной ванной.

С безопасностью не очень. За каждой гардиной в нишах тайники с оружием. В случае чего: отстреливаться.

Звуки шагов гасили плотные ковры.

На стенах черное дерево, люстра в резных рамах. Мраморная лестница. Скульптура богов, вазы с розами в хрустале.

Симон шагнул в прихожую. Лучший костюм. Темно-синий. Под глаза. Выбирал. Даже уголок белого платка виден. Обручальное кольцо.

Дверь распахнулась. Вошел светлейший гетман Павел Скоропадский. Спокойный, ровный. Легкий кивок: больше, чем любое приветствие.

В кабинете он двигался медленно, словно отмерил шаги не ногами, а временами. Остановился у окна, позволил себе тонкую ухмылку.

– Comment va ta conspiration, господин Петлюра? (фр.: Как твой заговор?) - Улыбнулся Павел.

Из украинского дела обстояли не очень. Работа съедала все время. Выходило не очень.

(Пауза).

– Зачем ты ее затеял? Знал же. Иска. Искал встречи?

Симон в ответ тоже повел уголками губ. Иронически.

– Я тебя уважаю, Петлюра.

Знаешь и не боишься.

Немцы тебя убьют. Ты станешь мучеником. Они скажут, что я завидовал.

(нем.: Немцы тебя убьют. Становишься мучеником. Это припишут мне. Убил, потому что завидовал.)

Неизвестно, право, чему завидовать.

Меня окрестят als einen unfähigen Herrscher (нім.: неспроможним правителем).

Свергнут. Посадят протеже из Берлина.

Народ взбунтует. Устроят анархию.

Симон шире усмехнулся.

Сидел уверенно и спокойно.

Павел остановился, глядя прямо в его глаза.

— Не позволю. Будешь жить.

Петлюра встал. Подошел к окну.

Жестом показал, можно закурить?

Можно.

- Какие твои предложения? – голос был сухой, без интонаций. Симон решил: сегодня только на украинском.

- Du gehst ins Gefängnis. (нем.: Ты идешь в тюрьму.) – ответил Павел.

Равно как будто ставил подпись под документом.

- В нормальных условиях. Без статьи.

Секунда. Симон ждал этого. Наклонил голову чуть в сторону:

– Хорошо. Мои требования. Статус для Коновальца. Легализация Стрельцов. Хватит тянуть. С мая Евгений бродит по кабинетам, как сирота.

Павел молчал долго. Сел в кресло. Наконец кивнул.

– Gut. (нем. хорошо)

Симон не сводил глаз с Гетмана:

— Мне нужна неделя. Закрыть дела.

— Гуляй. А пока твой cher ami écrivain (фр. милий друг-письменник) посидить.

Ти підеш — його випущу. Сам скажи, где он прячется. Как крыса. В отличие от тебя.

Симон кивнул. Договор.

Павел уже собирался подняться, но вдруг наклонился немного вперед.

Успокоился:

— Максим у меня в министрах.

Будешь чудить, все узнают о твоих нежных faiblesses (фр. слабкостях).

И его утопишь в грязи.

(Громче)

— Или ты думал, мы на тебя ничего не накопаем?

Симон не моргнул.

Павел больше не держал.

Дверь захлопнулась. Эхо потекло по коридору.

Снаружи.

Свежий воздух ударил в лицо. За углом Евгений, в штатском, ждал. Курил на скамейке.

Симон, не останавливаясь, бросает короткое, почти тихо:

— Есть неделя.

Евгений понял сразу. Без лишних слов.

Контргра началась.

## #29. Компромат

Киев

Июль 1918 г.

Неделя перед заключением

NO PLACE 4US

Май – июль 1918-го у Сечевых стрелков все вытрясли.

Надежды. Ожидания. Доверие.

Собирались. Спорили. Расходились ни с чем.

Пустой мешок на веревке.

Никакой конфронтации.

Хотели служить.

Были готовы.

Присягнуть на службу гетману.

Но была проблема.

Самой власти были неинтересны.

Какие еще галичане? Зачем?

Без них хорошо. Проблем с австрийцами еще не хватало.

Чужая кость.

Непонятный упор.

Какая-то "самостоятельность".

Жгли светлые глаза Светлейшего Гетмана.

Выпадали из русской матрицы.

Тянули свой "Галицкий мир".

Говорили о "национальных ценах".

У нас не говорят!

Стрельцы не вписывались в видение будущего by Hetman.

Тяжело-тяжело сбитые сотни рассыпались.

Кто-то приписался другим частям.

Кто-то сидел без дела.

Думал возвращаться.

Роль просителя милости осела в печени. Вызывала спазмы.

Надежда свеяна пеплом.

Скоропадскому не интересны?

Ничего ужасного.

Не будет Галя – будет вторая.

И по всему.

Есть, под кого идти.

Он всегда был с ними.

Собственно, и не бросал никогда.

Саймон.

> СКОРОПАДСКИЙ П.:

Галичане чужды русским украинцам. Слишком фанатично ненавидят россию.

> КОНОВАЛЕЦ Е.:

Скоропадский – человек честный, но очень слабовольный, украинскому народу очень далекий… в каждом разговоре подчеркивал, что руководствуется он добром Украины, но одновременно окружал себя людьми крайне враждебными ко всему украинскому и почти слепо слушал их советы и указания.

I. ПОЕХАЛИ!

Июль 1918 г.

Киевский авиапарк, Жуляны.

Киевское лето.

Раскаленная сковорода.

Деревня с аэропортом.

Евгений при работе. Охрана ангаров, чистота полосы.

Мельник при нем.

Ничего не двигалось.

Унижение кабинетов:

отправляли, как зайду. Пусть бы им.

Молчал. Надо выдержать.

Не сторонился черной работы.

Работал в ангаре.

Даже двигатели чинили.

По уши в смазке.

Чувствовал: создан для большего.

Еще один ад: ожидание.

Под запертой дверью.

"Мы передадим", "рассматривается".

Десять чертов бы это взяло.

Его во власти не желали.

Говорил к стене.

Улыбка за спиной.

Евгений изменился.

Киевская печать.

Его звали "Михайловичем", как местного. Стрельцы так себя не называют. А он принял.

Проще было.

Его язык стал более мягким. Здешней.

А гетманцы все – на русском.

Даже не прячутся. Падли.

Ожидают белой армии.

Язык. Евгения больше всего удивлял Симон. Уникальная смесь галицких форм, полтавских оборотов и книжных интонаций.

Необычная, ломаная.

Хотелось повторять. Пытался подстраиваться.

Симон не появлялся каждый день. Но когда приходил из земства — чистоплотный, спокойный, всегда в себе — он вел. Несколько слов, один взгляд, и Евгений уже знал, куда двигаться дальше.

Симон чувствовал, когда нужно быть здесь.

Видел в Симоне сотни лиц.

Главный земский чиновник, весь в бумагах, с папкой.

Пламенный трибун с чубом.

Спокойный и опасный конкурент с гетманом. Свободно на иностранных языках.

С галичанами свой, хоть и не свой.

Все лица были как родные.

И в деле тоже видел.

Под Крутами с оружием в руках среди погибших.

На Арсенале при зачистке.

На пике жестокости.

За пулеметом.

В крови неприятеля с револьвером.

С лицом как камень.

И это тоже ему подходило.

Евгений знал и его женщину, Олю, спокойную и ровную.

И Розу Винниченкову, чужую, слишком образованную, но рядом. И самого Владимира.

Никите. Вступил к нему в партию.

Но было еще что-то.

Темный клочок историй, знакомств, имен, конца и края которым не было.

Евгений чувствовал: у Симона есть другие узлы, другие люди.

Лучше туда не лезть.

Евгений шел за ним, потому что не мог не идти.

Спрашивал себя:

кто он Симону – товарищ или марионетка?

Ловил взгляд его глаз, и внутри что-то замирало. Несколько раз видел странное. Глаза меняли цвет. С синего на серый.

Единственный человек, у которого серые глаза были теплые.

Не мог отбраскаться от привязанности.

Боялся признаться.

Назвать самому себе: обожание.

Магия, в которую он