Нерасказанное - Ritter Ka

Один персонаж держит другого за горло. Давление. Сопротивление. До конца.

Новая посылка из Харькова. От Николая.

Кнут Хамсун. Голод.

Немецкий перевод.

Симон знал этот язык достаточно, но все равно некоторые слова подчеркивал и выписывал в тетрадь:

«У меня было ощущение, будто сердце застряло в горле…»

«У меня дрожали колени, и всё тело было охвачено стыдом».

(нем. У меня было ощущение, будто сердце застряло в горле… Колени дрожали, и все тело было исполнено стыда.)

Искал ощущение: похоть, унижение, удовольствие.

Надо намертво войти в Володю.

Ответ получился сухим:

"Лучше. Но это не повесть. Это рассказ, как растянутый соп.

Текст должен резаться как стекло."

ОКТЯБРЬ — 2 МЕСЯЦА

Третья тетрадь Володи опоздала на неделю. Володя погр.

Текст как тухлая вода в лоханке.

Влепил на первый лист большими буквами:

"Ты не врешь читателю, ты его усыпляешь. Отвратительно."

Подсунул готовые сцены:

ссора на фоне жары, где герой сжимает запястье женщины к синякам;

диалог, в котором каждое слово ловушка;

утро после, когда она ужасается выйти от страха и боли.

Володи написал:

"Возьми. Не переписывай. Встал, где жутко."

Ночью Симон бросился в библиотеку.

Собирал Володе атмосферу, как знахарь корней для ада.

НОЯБРЬ: 1 МЕСЯЦ

Поздняя осень. Собачья морось.

Наконец-то пришло.

Бумага влажная и грубая.

Занес. После второй страницы спина выровнялась.

Читал медленно.

Герои ненавидели друг друга.

Стыд вынимал внутренности из-за горла.

Сцены ложились друг в друга.

От напряжения прикусил губу.

Текст жил. Это была повесть.

Володя назвал ее "Сила и красота" и приписал внизу: "Посвящаю S."

Симон взял перо и написал в ответ:

"Меняй. Будет "Красота и сила".

Перепиши чисто и отправь."

По адресу Николаю.

До нового года – месяц.

ДЕКАБРЬ — DEADLINE

Снег в Харькове как неотвратимость.

Мороз брался тонкой коркой на оконном стекле.

Николай сидел в кресле, разложив тетрадь на коленях. Не читал, а дразнил. Симон смотрел на ель за стеклом.

Сюжет как канат: Мотря между безобразным Андреем, держащим ее страхом, и красавцем Илькой.

Оба грабителя.

Ребенок от Андрея, поезд к Ильке. Невозможен выбор.

Критики скажут: у Мотри Винниченко выписал себя.

Несколько моментов Николай зачитал вслух.

> "Илько молчал и чувствовал, как молодое, гибкое ее тело дрожало под его рукой, лежавшей на состоянии, как тепло этого тела переходило на него; как с каждым объятием, с каждым взглядом в ее глаза, любовавшиеся его, сердце его все более замирало и стучало до боли в груди..."

- "Ах, ты же! - вскричала Мотря и, как волчица, въелась зубами Ильке в руку; но сейчас же услышала, как что-то тяжелое ударило ее в переносицу, - в голове ужасно зашумело, мигнул в глазах желтый плетень, и, шатаясь, она упала наземь."

Посмотрел на застывшего у окна Симона, крутившего чуба от волнения.

И сказал, без пафоса, но с четким акцентом:

– Малыш, ты справился.

> ЛЕСЯ УКРАИНКА. Он [Винниченко] уже первым произведением («Красота и сила») преподнес украинскую литературу до уровня западноевропейской.

> ИВАН ФРАНКО. "И откуда ты такой взялся?" - хочется спросить д. Винниченко. Среди вялой, тонко-артистической или ординарно шаблонированной генерации украинских писателей вдруг вынырнуло что-то очень, решительное и полное темперамента, не лезущего в карман за словом, а сыплющего его потоками, как сама жизнь.

VIII. ДЕТКИ

Июль 1918г.

ул. Драгоманова (1917-1919),

Безаковская (до 1917)

Теперь ул. ПЕТЛЮРЫ.

Аптека Юротат.

Солнце било в мостовую. Трамваи позвонили. Дорогая что этот улей.

Липы. Вы знаете, как липа шелестит…

Симон вышел из аптеки.

Лен. Рубашка. Кремовая, с белой вышивкой. Заказывал себе. Узор виден только вблизи и то в движении.

Две улицы крест-накрест. Одна на вокзал. Другая, длинная, до Харлампиевича.

Сжимал под мышкой сверток.

"Recepta dla Pani Olgi P" - иностранные лекарства. Дай бог, чтобы полегчало. Посмотрел на Свято-Ильинскую церковь. Рядом.

Уходил от Никиты. С его работы. Земство машины не давало.

Вдруг Володя.

Тоже от Шаповала. Только из его дома.

И пошли вместе.

Симон искоса взглянул, губы дернулись в полуулыбке.

— Omnia transeunt… sola mentula tua semper incomposita est. (лат., перефраз, все проходит, только твой член никак не пристроится).

И пожал плечами, подняв руки от локтей, развернув ладони. Жест о том, что ничего с этим не сделаешь.

На запястье обнажилось то, что Володя предпочел бы выдрать и забыть, как страшный сон. Те же красно-черные четки с крестом.

Володя ответа не нашел. Уставился в тротуар.

******

ул. Мариинско-Благовещенская, 56

(сейчас Саксаганского)

Имение Е.Х.Чиленко.

По-прежнему. Цветы. Мощные тропы. Сырость от Лыбеди. Прислуга. Как будто революции не было.

Под брезентом зеленый Benz 10/30 PS с длинным узким капотом и латунными фарами. Немецкий военный номер, хоть автомобиль принадлежал Чикаленко.

Вошли.

Метнулся хозяин, в вышиванке, с распростертыми руками, как на фото для "Киевской газеты":

– Детки! -

выкрикнул он так, что в коридоре зазвонил телефон.

— Я так счастлив, что вы вместе!

## #28. На яхте

ПРОЛОГ

(Володя)

Июль 1918

ул. Мариинско-Благовещенская, 56

(сейчас Саксаганского)

Имение Е.Х.Чиленко

Место – сумка с гадостью. Китч. Буржуйский пафос. Хочу блевать. Но сижу.

На мне вышиванка. Красные орнаменты. Как экспонат из музея.

Посматриваю на Симона. Кремовая рубашка, шелковая белая нить по плотному лену, как чешуя. На шее развязано. Вижу родинку.

Не пойму, как он носит эти вышивки и не похож на персонажа из “Наталки-Полтавки”. Несет грубый лен как нечто царское.

— Детки, я так рад, что вы снова вместе! - сюсюкает Чикаленко.

Целует нас по очереди. Обнимает.

Симон играет искреннюю приязнь.

Со всем соглашается. Тонкие пальцы протирают стеклышки бордовым бархатом.

Старый истукан. Всю революцию то в Хельсингфорсе, то в деревне. Ни к чему.

А я? Вне политики. Пишу мелочь. Кое-какое. Живу в гостях, чтобы не нашли.

Мы что школьники за партой.

Стол длинный. Хозяин в торце. Оба справа. Сперва я. Дальше он.

Ликер мятный. Харлампиевич привез оттуда. Бросаем лед в бокалы.

Холодит. Тяну в себя.

Еще какая-нибудь рыба.

Посреди питья.

Чикаленко икает.

- Мои хорошие! Утомила вас власть! Война проклятая.

А поехали на Чайку? К Тарасу на могилу. Женщин порадуете.

[Прим. "Чайка" - яхта Чикаленко на Днепре, пришвартованная под Каневом].

Я сейчас без должности.

Заняться нечем. Розу не желаю. Леночка — сиська кукла без мозгов.

Чикаленко выходит куда-нибудь.

Симон подаётся торсом ко мне.

- Володя. Наконец-то. Поднимемся к Тарасу. На макушку!

(Рукой под столом. Кулак. Два пальца, указательный и средний, буквой Л. Ножки. Изображает подъем на гору Тараса. От колена "шагает" по бедру вверх.)

Пальцы уже на самом моем "Тарасе". Подпрыгнули.

– Невероятно будет!

Резко переходит на шепот.

Дым в ухо. Горячее.

– А потом. В каюте. Твоя мечта, Володя! Будешь подсматривать! Я с твоей Розой. Все для тебя, лучшего друга.

Меня и тошнит, и в то же время хорошо.

Неплохая идея.

Вообразил.

Хочу.

Уж что-то задумал, сука.

Возвращается Чикаленко.

Его Оли, любовницы, сегодня в доме нет. Взял бы.

Симон ровный, спокойный.

Упражняет свои тошнотворные очки.

Улыбается:

— Не годится, Евгений Харлампиевич, с женщинами ехать. Всю культурную работу сломают своей любовью. А нужно работать.

(Грустно вздыхает. Я почти поверил).

— Мы в земстве как раз хотели могилу Кобзаря привести в порядок. Прикинем, осмотримся. Давайте мужской группой. Василия возьму.

Смотрит на меня. Морда серьезная. Владыка земств.

Светочник культуры.

Чикаленко кивает. Оболтус.

– А кто еще будет? — спрашивает Симон, проглатывает ликер, словно ему безразлично.

- Только свои, - уверяет Харлампиевич,