Нерасказанное - Ritter Ka

Симон ждал, чтобы "сесть".

А Дмитрий Донцов уже был рядом с Евгением.

Симон нашел те идеальные руки, кому передать стрелков.

Дмитрий. Острый, ироничный, теперь почти друг. Подталкивал встречи. Выходил на нужные кабинеты.

Официально это называлось: "Возглавил переговоры между Стрельцами и Гетманом".

Дело сдвинулось с мертвой точки.

Галицкое войско легализовалось.

*****

Компромат сгорел в мусорке УТА.

Но Симон хорошо знал: огонь оставляет копоть.

> ДОНЦОВ Д. Относился Петлюра к укр соц-дем лагеря, был человеком умеренным. Эстет. Знался в искусстве. Помнил почти всего Франко. В его журнале "Украинская жизнь" я много писал. В 1917 г. предлагал ему вместе возглавить оппозицию к Ц. Совету и свергнуть ее. Отверг. Не желал узурпации”.

> ДОНЦОВ Д. Сутки и выдвинули несколько бесспорно интересных индивидуальностей (Скоропадский, Петлюра, Михновский, Болбочан, Коновалец и др.)... С Винниченко же я не мог иметь ничего общего.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Это было начало большого сотрудничества. Хотя Д. Донцов не участвовал в создании ОУН, Е. Коновалец и ПУН признавали, что именно его идеологические устои сыграли ключевую роль в создании организованного украинского национализма.

IV. ГРУШИ

Симон, 21 р.

Никита 17/18 г.

Харьков, лето 1900

(после принятия в партию)

Симон сидел в камере управления.

Молча. Сам.

Воняло сыростью и мочой.

Отвратительный смрад.

За окошком жандарм бросил:

— Сегодня тебе повезло, мазепинский выродок. Благодари друга. Он все расскажет. Может, и ты захочешь.

Симон вздрогнул.

До этого Он еще надеялся, что не так понял. Ибо сам испорчен.

******

Перебирал в голове:

где прокололись?

Одежда? Язык?

Нужно было ночью?

вокзал. Последний год перестройки. Свежая краска, изразцы, запах лака и угля.

Денькали трамваи.

Дзюрчав фонтан.

Перроны стонали от дыма, кричащих проводников и пассажиров, тащивших тяжелые сумки.

Электрификация. Харьков ею гордился, утер нос всем.

Киев пусть завидует, отстал на целый год!

Вокзал сиял.

Свежая штукатурка, арки с орнаментом, лампы резали глаза, как солнце.

Город радовался: «продвижение, будущее».

Но за этим фасадом, за узкой дверью сбоку, начиналась другая реальность.

Звериной ненависти.

******

Задача была: открытки.

Симон должен был получить ключ:

вытащить из кармана охранника.

Отыграл растерянного студента.

Взял охранника за руку.

Слезы в глазах.

Очки.

Губы дрожат.

"Помогите, дядюшка, пожалуйста, я потерялся"

Удалось.

Угнал.

Пошли по вагонам, пихали листовки в полки, в ящики.

Призывы рушить царя.

Страшное преступление.

За свержение самодержавия

вплоть до пожизненного.

Смеялись.

Чувствовали себя революционерами.

Патруль жандарма.

Двое в серой форме с шашками.

«Стоять!»

Холодные руки в плече.

******

Темная сторона города-солнца.

Вход сбоку. Без приглашения.

Серая дверца.

Караулка.

Метровые стены.

Чтобы не слышал город будущего стонов радости.

Кайданки.

Притащили на управу.

Симона в камеру.

Никите по отдельности.

Красивее.

Несовершеннолетний.

Поведшие его имели дома детей и били поклоны под крестами.

Убедили себя, что они так борются со злом.

За матушку-россію.

Во благо мера и справедливости.

******

Выпустили.

Солнце било в глаза, слепило.

Никита был под деревом, свернутый клубком. Памят.

Пыль прилипала к спине.

Рубашка без пуговиц.

Лицо в синяках, губа разбита.

Морозило.

Все тело ходило ходуном.

Он поднял свои темные глаза, стеклянные, красные от слез.

- Я не шлюха.

– Их было двое.

Вдохнул, захлебнулся. Снова:

- Я не шлюха.

Симон опустился на колени.

Хотел взять за руку. Не отважился.

Только произнес:

– Ты герой.

И в этот момент его самого прошило.

В пятнадцать.

Платье Джульетты.

Ты герой.

Смех в зале, шепот за кулисами.

А потом.

Митрополит. И то же самое.

У Симона все сжалось.

Что делать в следующий раз |

Вариантов два. Или да.

Или за решетку.

Но в кандалы нельзя.

Сегодня это Никита.

А дальше?

Никита прошептал:

– Я еще вернусь и их всех убиваю.

По дикому огню в его черных глазах Симон понял, что малыш не лжет.

******

Летний вечер.

Пыль и горячая брусчатка.

Узкие переулки.

Молча. Напряжение. Пот.

Беспомощность.

Симон слышал только шорох шагов рядом и тяжелое дыхание Никиты.

Каждое слово сейчас было бы излишним.

*****

Ячейка: их схрон, «базовый лагерь».

Стены сырые, темные, на полу ящики.

Никита наклонился, полез руками внутрь.

Содрогнулся. Поясница тоже болела.

Выдохнул. И таки получил то, ради чего мучился.

Лицо еще красное.

Уже начало разбухать в точках ударов.

Мешок.

Груши.

— Я говорил… привез. Паровозом. Для нас. Из моего Бахмута, - прошептал.

Выглядело глуповато.

Как школьный жест.

Но ведь он и был.

Только окончил гимназию.

Это и была вся их дружба и юность.

******

Разложили груши на ящиках.

Симон залез на фанеру.

Никита покачал головой.

Сама мысль о сиденьях резала болью.

Прижался к стене, держа грушу в ладони, как доказательство, что еще может что-то держать.

Грызли, сок лез по ладоням, капал на подбородок.

Смешно, беззаботно.

Симон вдруг засмеялся.

Впервые после всего.

Смех растворялся в этом полном хаосе и несправедливости.

Груша стала символом.

Их уже втянули в грязь, в темные дела, в боль.

Но они еще были детьми.

Еще живы.

Держались друг за друга.

ЧЁРТОВ ГЕНИЙ

Володя, 20 р.

Елисаветград, 1900

(после отправки повести Чикаленко)

Володя знал: Бог дал ему тело. Средний рост, крепкая "натура, как у того тура" (*цитата В.Винниченко о себе).

Лицо очерчено. Выразительные скулы. Темные живые глаза. Волосы жесткие, непокорные. Подстриженное, стояло дыбом. Отросшее ложилось как следует, без труда.

Но больше всего – руки.

Не лопата, не мужицкая лапа, а мужская, мужественная, но почти художественная кисть.

Из-под белого манжета выбивался темный пушок, заходил чуть-чуть на ладонь, и с часами на браслете это влекло взгляд. Он это видел.

На всех фотографиях всегда руки.

Бог будто бы вручил ему ключи к желаниям.

Ему было чем.

Володя не имел сильно с кем сравнить, но от женщин, которых брал, понял, что все хорошо.

Хотелось постоянно.

Но в 1900 году, в свои 20, он был сам.

Только тетради, книги, рука.

Еще одно.

Физиология Володи работала так, что могла гнать без конца. Час, два – как машина. Но финиш приходил только тогда, когда в голове возникал S. Иначе бесполезно.

С кем бы то ни было.

Без S часы. С ним мгновенно.

И что главное, S это знал.

Володя ему сам это поведал.

У такой продолжительности были преимущества. Но нужно было учиться с этим жить.

Володя еще не умел это скрыть.

Потребовалось время.

И практика.

Парадокс: сила от Бога, но ключ к ней в руках S.

Недавно он хотел быть художником-импрессионистом. Но S показал, что его картины ничего не стоят. В то же время дал другой путь.

Теперь он стремился стать писателем. Снова с S.

Иначе не получалось.

Итого составили первую повесть. Назвали ее "Красота и сила".

Весной он отослал повесть Чикаленко. Ждал. Представлял, как тот поразится. Но ответ не пришел. Ни слова. Глухая тишина.

Камень в груди. Пожалуй, мертвый текст. Никому не нужно. И он, Володя, недаром.

Жизнь кувырком.

Все кончено, хотя ему всего двадцать. Покончить с собой.

Зачем жизнь?

Поступление в университет не радовало. Киев – это просто место, где можно спрятаться от родителей.

Вывернул это в письме S. Долго. Подробно. Потому что кому еще как не парню-незнакомцу, который все о нем знает.

Мог лежать в своей опостылевшей комнате целыми днями.

Книги, тетради, окно настежь.

Стук.

Почтальон.

Конверт.

Письмо от S.

Володя провел пальцами по бумаге. Поднес к носу.

Еще раз пытался ухватить запах.

Того, кого он не видел.

S как обычно. Жесткий, холодный, насмешливый. Крестовые T.

Слова — что эти лезвия:

> “Ты гений, просто еще не оценили.

Восстанови жажду через похоть.

Pur’ art: ничего не сторонись.

Не сдерживайся.

И пиши мне.

Подробно.

О каждом.

Это тебе и лекарство, и материал для письма.

Шок.

S предлагает такое грязное? Издевательство.

Но ведь это их игра.

"Ты ведешь, я ловлю".

Вызов.

Если Володя откажется, всему конец.

S стал смыслом его жизни.

Написал ответ: согласие.

Полтава, главпочта.

К запросу.

А потом дошло:

теперь S будет не только в