Второй выстрел - Беркли Энтони Кокс Френсис Айлс

- Джон,- не выдержал я,- вы что, в самом деле верше, что это я убил Скотт-Дейвиса? Нет, серьезно?

Но Джон не шел на прямой разговор.

- Раз вы говорите, что не делали этого, то, конечно пет, - вывернулся он.

- А есть ли мне хоть какой-то смысл убеждать вас, что я этого не делал?

Джон вдруг усмехнулся.

- Знаете что, Сирил, не важно, делали вы это или нет, но, возможно, вы заметили, что я сегодня откупорил бутылочку восемьдесят седьмого года. Не стану уточнять, по какому случаю, просто констатирую факт. И по этому поводу я выпью с вами еще по бокальчику. За ваше здоровье, Сирил Пинкертон, и пусть оно всегда будет отличным!- Необычайно жизнерадостная речь для Джона.

Но я еще не закончил. Остался последний вопрос:

- Ладно, Джон, тогда вместо этого просто скажите мне: вы действительно... не могу подобрать другого слова - в гаком восторге от того, что Скотт-Дейвис мертв?

Джон сразу посерьезнел и снова стал таким, каким я привык его видеть.

- Послушайте, Сирил, я не сентиментален. Я не подписывался под этой современной белибердой о священной неприкосновенности человеческой жизни. Древние правильнее подходили к этому вопросу. Человеческая жизнь считалась ими священной только в том случае, если она представляла ценность для общества. А если обществу того требовалось, то даже такая жизнь скорее могла быть принесена в жертву, чем сохранена. Они не ходили вокруг да около, а тут же без лишних рассуждений отбирали ее. Так что. даже если наши современные гуманисты и могут найти что-то священное в жизни развратника, мота и профессионального совратителя, я не могу. Есть отдельные мужчины, да и женщины тоже (таких немного, согласен, но они есть), кого следовало бы на законных основаниях убивать на месте, и Скотт-Дейвис был одним из них. Я не собираюсь опускаться до банального лицемерия и делать вид. что хоть каплю сожалею о том, что оборвалась жизнь, не только не представлявшая ни малейшей ценности для общего дела, но и положительно опасная для него. Поэтому. Сирил, если уж вам хочется услышать это от меня - да, безусловно, я в восторге от того, что Скотт-Дейвис мертв!

- Помилуйте, Джон,- сказал я полушутя, потому что он выглядел так угнетающе серьезно,- вот уж не думал. что вы принимаете общественное благо так близко к сердцу. Должно быть, вы замаскировавшийся социалист.

Он немного расслабился.

- Само собой. Я закоренелый консерватор, а это означает, что я больший практик социализма, чем все теоретики, вместе взятые. Допили свой портвейн? Тогда давайте перейдем в другую комнату.

Однако в то время как Джон успел пройти через холл в гостиную, мне не суждено было добраться до благословенного убежища. В холле нетерпеливо топтался де Равель, и, как только мы показались из гостиной, он тут же направился к нам.

- Пинкертон, могу я пригласить вас на пару слов?

- Разумеется,- ответил я, не скрывал удивления. - А что случилось?

- Давайте выйдем в сад на минутку.

Увидев, что Джон задержался в дверях гостиной, я кивнул ему, чтобы он не ждал меня и шел дальше. Мне совершенно не понравился безапелляционный тон де Равеля, но лучше было все-таки выслушать, что он собирался сказать. Я последовал за ним.

Был ясный вечер, еще не совсем стемнело, и я без труда видел де Равеля, быстрым шагом идущего впереди меня по садовой дорожке. Все в нем выдавало страшное возбуждение. Я не мог представить, что же он хотел мне сообщить.

Он поджидал меня в проходе между кустами напротив дома, и, должен сказать, вся эта ситуация живо напомнила мне другой вечер - казалось, такой далекий, хотя на самом деле прошло всего сорок восемь часов,- когда точно так же меня ждал здесь Эрик Скотт-Дейвис.

Де Равель не стал тратить время на прелюдии и сразу перешел к делу.

- Слушайте-ка, Пинкертон,- сказал он низким, неприятным голосом, а его маленькие черные усики буквально задрожали от злости.- Слушайте, какого черт вы суете свой нос в мои дела и нагло отбираете мою работу?

- Дорогой мой де Равель,- только и мог возразить я, ошеломленный его напором, - я не имею не малейшего понятия, о чем идет речь.

- Я вам не "дорогой де Равель",- почти рычал он.- Не прикидывайтесь, будто не понимаете, что я имею в виду. После того как моя жена сочла возможным выставить себя на посмешище сегодня утром, я думаю, мне не требуется ничего объяснять, и так все ясно.

Я пытался было изобразить возмущенный протест, по он резко прервал меня. Его лицо было искажено от ярости, и в этот момент он был просто дикарем, и никем другим. Внешний лоск самообладания, воспитания и цивилизованных манер слетел с него и уступил место бешеным эмоциям, которым он позволил полностью завладеть собой.

Ею лицо резко приблизилось к моему.

- Что, черт побери, вы о себе вообразили, застрелив эту свинью? Это должно было стать моей работой. Вас-то это каким боком касается? Да я вас...- Он буквально задохнулся от возмущения.

В течение этой отвратительной сцены я, как мог, старался держать себя в руках, хотя, признаюсь, тоже едва не вышел из себя. Я коротко сказал ему, что подобное предположение не только ошибочно, но и оскорбительно для меня, и что я не желаю больше ничего слышать о его личных проблемах.

Мой спокойный отпор, кажется, слегка охладил его пыл. Он в упор посмотрел на меня, все еще тяжело дыша, а потом издал короткий смешок.

- Что ж, прекрасно, значит, вы в него не стреляли. Это был несчастный случай, а вы (по чистой случайности, конечно) стояли себе поблизости. Но, знаете ли, Пинкертон, что сделано, то сделано, и теперь будьте добры пожинать последствия. Только не ждите никакой помощи от меня. О, не надо делать такое обеспокоенное лицо, я не собираюсь вас подставлять и тому подобное. У благородного человека есть свои правила, и он их придерживается, даже если это касается проныры вроде вас, который лезет не в свое дело и мешает людям постоять за свою честь. Но не надейтесь на мою поддержку пальцем не пошевельну для вас, что бы пи случилось.- И он один устремился к дому, все еще кипя от негодования.

Я с беспокойством смотрел ему вслед. Он был в опасном настроении. К тому же де Равель оказался вовсе не таким тупицей, каким я его воображал. Тем утром он все отлично понял, однако - должно быть, нечеловеческим усилием скрыл страшное открытие под своим обыкновенным циничным зубоскальством. А в действительности он сам собирался убить Скотт-Дейвиса! Его фактически избавили от необходимости совершать убийство - и никакой благодарности. То, что он вынашивал такие нелепые чувства по отношению ко мне, не имело особого значения: враждебность де Равеля, будь она тайной или явной, никоим образом не могла мне повредить. Но вот что касается его жены, безопасно ли было подпускать его к ней в подобном настроении? Едва ли.

Я подошел к окну гостиной и, сумев привлечь внимание Джона, жестами вызвал его на улицу, где я изложил ему суть нашей примечательной беседы с де Равелем. Джон пообещал принять меры, чтобы хоть этой ночью оградить миссис де Равель от опасности. Поскольку это требовало по-новому распределить спальни, он опять вернулся в дом, чтобы предупредить Этель. Я задержался в саду, наслаждаясь прохладой и уединением.

Уже стемнело. Прислонившись к дереву, я настолько погрузился в свои мысли, что почувствовал присутствие другого человека рядом со мной, только когда чья-то рука внезапно сжала мою. Я сильно вздрогнул и обернулся рядом со мной стояла Аморель в темно-зеленом платье.

- Пинки,- прошептала она настойчиво,- мне необходимо кое-что у вас спросить. Не сердитесь на меня, мне это очень нужно.

- Конечно не буду сердиться,- мягко ответил я.

- Скажите, вы...- тут она запнулась. - Вы ужасно любите Эльзу, да?

- Право, Аморель, неужели вам это так важно знать?

- Да... о да! Конечно очень важно. Разве вы сами не понимаете?

На мгновение я подумал, что бедная девушка повредилась умом из-за пережитого шока и вообразила, что по уши влюблена в меня. Но ничто на её лице, обращенном ко мне, не указывало на это. На нем читались волнение, страх, нервное напряжение, даже отчаяние - по не безумие, нет.