Паук - Ларс Кеплер

Щёлкает реле. Он слышит тихое шипение системы полива.

Йона медленно идёт по узкой дорожке.

Впереди виднеется захламлённый угол, заставленный вещами.

За стеклянной крышей темнеет вечернее небо.

Грязный пластиковый пакет засунут в терракотовый горшок.

Йона идёт дальше.

Кошка шипит и убегает.

Снаружи раздаётся треск ломающейся ветки.

Лопата со сломанным черенком лежит в деревянном ящике.

Йона останавливается и осматривает сломанную мебель Валерии.

У большого комода из красного дерева обломились две ножки, и всё, что было на нём сложено, рухнуло на пол. Сундук Валерии в виде португальского моряка лежит на боку с распахнутой крышкой. На синей плитке с нарисованной розой ветров появилась трещина. Несколько фотографий выпали наружу.

Скрипит дверь, и Йона резко разворачивается. Он хватается за черенок лопаты. Отпускает только тогда, когда Валерия щёлкает выключателем верхнего света.

— Так вот где ты прячешься? — спрашивает она, подходя к нему.

— Что здесь случилось?

— Наверное, ножки подломились, — объясняет он.

— Завтра разберусь. Ужин готов.

Он поднимает с пола три фотографии и протягивает ей.

— Это к сорокалетию папы, — говорит Валерия, показывая ему студийный портрет всей семьи.

— Тебе нужно вставить его в рамку.

— Или вот этот, — улыбается она.

Он берёт у неё выцветшую цветную фотографию. На ней Валерии, наверное, лет пять. Она улыбается и прижимает к боку футбольный мяч.

— Посмотри на себя, — говорит он.

Она хмурится, глядя на последнюю фотографию. На ней три девочки‑подростка с длинными волосами заходят в воду. Они несут большую бледно‑голубую скульптуру женщины в струящемся платье и жемчужной вуали.

— Это ты в центре? — спрашивает он.

— Нет, я не понимаю… Это ритуал «Маэ д’Агуа». Он очень популярен там, откуда я родом. Но наша семья никогда в нём не участвовала. Папа порой бывал довольно строг.

— Тогда это твои подруги?

— Нет, я… Честно говоря, я не имею ни малейшего понятия. Никогда раньше не видела эту фотографию.

***

Брэндон доел свою пиццу — «Миллениум» с кебабом и дополнительным соусом — и допивает пятую за вечер кружку пива в баре «Бло».

Он держит телефон в руке, переключаясь между приложениями для знакомств, чтобы поддерживать разговор. Никто из собеседников не готов встретиться.

Брэндон часто ловит себя на мысли, что ему стоит вернуться в Уппсалу. Просто у него нет сил навести порядок в жизни. Работа в Кристинагорден, в общем‑то, хорошая, за неё стоит держаться.

Он решил больше никогда не ходить на кладбище. Но по какой‑то причине никак не может избавиться от образа расчищенного гравия, узких дорожек и скамеек во тьме между фонарями.

Именно там он встретил Эрика.

Его единственные настоящие отношения. Они длились семь месяцев, до того лета, когда Эрик ушёл в метрополитен и сказал, что хочет быть свободным.

Когда Брэндон окончательно потерял надежду на возвращение Эрика, прогулки на кладбище превратились для него почти в непреодолимую тягу.

Не то чтобы это шло ему на пользу.

Это не укрепляло уверенность в себе. Не приносило утешения, даже сексуального. В лучшем случае всё оказывалось настолько интенсивным и выматывающим, что он не мог заснуть, вернувшись домой.

Старые друзья всё ещё тусуются на футбольном поле или на площади Халлставик. Но меньше всего ему хочется столкнуться с кем‑нибудь из них. Поэтому он и обрёл убежище в этой части города.

Он допивает пиво, встаёт, задвигает зелёный стул под стол и, опираясь на одну из грязных колонн, выпрямляется. Потом поворачивается и идёт по скрипучему полу к выходу, бросая через плечо бармену:

— Спасибо.

Летний воздух пахнет так же, как раньше, когда он до поздней ночи гулял во время школьных каникул. Небо тёмное. Рекламный щит с мультяшным клоуном, зазывающим на мороженое, с каждым порывом ветра бьётся о металлическое ограждение вокруг зоны отдыха.

Брэндон пошатывается. Он понимает, что ему пора домой, но беспокойство ведёт его дальше — на узкую дорогу вдоль бумажной фабрики.

Завод кажется огромным. Массивные промышленные корпуса, глухие кирпичные фасады без окон, гигантские кучи сырой щепы и древесины, грохочущие грузовики.

Это как в какой‑то чёртовой научно‑фантастической антиутопии, думает он.

Он сворачивает с тротуара на свежескошенную траву между серебристыми берёзами и липами.

Сама церковь освещена, но парковка погружена во тьму. У стены стоит новенький «Вольво».

Брэндон замирает. Ему делается дурно, когда он замечает движение за запотевшими стёклами машины.

Он, пошатываясь, поднимается по склону к извилистой дорожке и пустой скамейке, которую всегда ищет. Тьма под клёнами почти непроглядная.

Он останавливается у скамейки и оглядывается.

Внизу, по главной дороге, проезжает машина. Когда её шум стихает, он слышит только ветер в ветвях. Тихий шелест тонких веток. А потом — приглушённый крик.

Звук такой тихий, что он едва его различает. И тут же всё снова стихает.

Взгляд Брэндона тянется к узкому изгибу дорожки, идущей через кладбище.

Он видит мужчину средних лет в коричневой кожаной куртке, стоящего за кустом с кривой улыбкой на лице.

В этот момент Брэндон чувствует, как что‑то капает ему на шею.

Тяжёлая капля дождя — горячая, как кипяток. Он поднимает руку, чтобы стереть её, и в пальцы попадает ещё одна капля.

— Чёрт, что за…

Он отступает в сторону, на узкую дорогу, и поднимает голову. Над ним, на ветке, висит что‑то вроде кокона из пластика и ткани. Всё это стянуто скотчем и верёвкой. Большой свёрток дрожит и начинает слегка раскачиваться. Толстая ветка скрипит.

Глава 8.

Кортеж с останками Марго Сильверман в белом гробу медленно движется по Стокгольму.

Процессия начинается у красного кирпичного вокзала в торговом центре «Ханинге‑Центрум», где она начинала свою полицейскую службу. Заканчивается у церкви Марии Магдалины, где мессу проводит викарий, венчавший её с Йоханной.

Первые шесть полицейских мотоциклов сопровождают чёрный катафалк. Они выезжают из туннеля Сёдерлед и поворачивают налево.

Хорнсгатан перекрыта для движения между Слюссеном и Тиммермансгатан.

Кортеж Марго сворачивает налево перед Мариаторгет, объезжает квартал и поднимается к церкви.

Колокол бьёт торжественно и гулко. Шестеро её коллег, все в белых рубашках, чёрных галстуках и с траурными повязками, несут гроб по булыжной мостовой. Они проходят мимо военного знаменосца и входят в тёмный неф.

***

Сквозь грязные окна офиса, выходящие на плотный поток машин и бледное небо, пробивается унылый свет.

Сага уже пять часов не вставала из‑за стола и не ела. Она сидит, склонясь над клавиатурой, в наушниках, и пытается на двойной скорости расшифровать тринадцать отдельных разговоров.