Татуировка наложницы - Лора Роулэнд

Между ними опять прошла волна взаимной симпатии. Данзаэмон судорожно вздохнул. Сано видел, что он готов говорить о возлюбленной, но боится неосторожно поставить под удар себя и своих людей. Наконец он решился.

— Мы встретились случайно. В храме в Асакусе. — Данзаэмон говорил отрывисто, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Хоть прошло много лет, я узнал ее сразу. И она меня узнала.

— Вы были знакомы до этого?

— Да, еще детьми. Мой дядя каждый месяц брал меня в Фукагаву собирать моллюсков на берегу моря. Он познакомился с матерью Харумэ и стал ее клиентом. Мы ходили к ней домой. Я играл с Харумэ, ожидая, пока они закончат свои дела.

«Значит, версия о том, что разгадка таится в прошлой жизни госпожи Харумэ, была верна», — подумал Сано. Голубое Яблоко, уличная проститутка, отчаявшаяся настолько, что принимала клиентов из эта, невольно сыграла роковую роль в судьбе дочери.

Губы Данзаэмона дрогнули в легкой улыбке.

— Харумэ была такой маленькой и симпатичной, но и храброй тоже. Она была на шесть лет моложе меня, но ничего не боялась. Я научил ее бросать камни, сражаться на палках и плавать. Ее никогда не смущало то, что я эта. Мы были как брат с сестрой. Находясь рядом с ней, я забывал... обо всем.

Его руки повернулись ладонями вверх, словно принимая на себя тяжесть, — красноречивый жест, в котором заключалось печальное осознание своей судьбы.

— Потом мать Харумэ умерла. Она уехала к своему отцу. Я думал, что больше никогда ее не увижу.

Данзаэмон был одним из тех приятелей-босяков, от которых Дзимба хотел оградить Харумэ, догадался Сано. Однако торговец лошадьми не принял в расчет силу судьбы.

— Когда мы встретились на кладбище, время словно отступило, — продолжал вожак эта. — Мы разговаривали, как раньше, в Фукагаве. Мы были счастливы видеть друг друга. — Он невесело усмехнулся. — Но конечно же, все изменилось. Маленькая девочка превратилась в красивую женщину... и наложницу сёгуна. Мне, взрослому человеку, нельзя было подходить к ней. Но наши чувства, вспыхнувшие как огонь, оказались сильнее нас... Когда она сказала, что у нее есть комната в гостинице, и позвала меня с собой, я не смог отказаться.

Сано восхитился этим страстным чувством, таким сильным, что Харумэ и Данзаэмон не испугались смерти. Любовь оказалась сильнее запретов.

— Это было не просто плотское влечение, — сказал Данзаэмон, прочтя его мысли. Он подался вперед, его лицо горело желанием донести до Сано свои чувства. — Харумэ вновь подарила мне то, что давала все прежние годы: шанс забыть, что я нечист и низок, недочеловек, вызывающий отвращение. Сжимая ее в объятиях, я чувствовал себя другим — чистым, таким, как все. — Глядя в сторону, он печально добавил: — Только с ней я чувствовал себя любимым.

— Твои люди любят тебя, — отметил Сано, раздумывая, не страсть ли Данзаэмона привела к смерти Харумэ.

Лицо эта перекосила болезненная гримаса.

— Это совсем другое. На моих людях лежит то же клеймо, что и на мне. В душе мы так же презираем друг друга, как все остальные презирают нас.

От неизбывной боли голос Данзаэмона стал хриплым, словно он рвал из души все не высказанные в течение жизни мысли. Возможно, ему впервые довелось встретить человека, готового его выслушать и способного понять.

— Даже моя жена, которой я изменил ради Харумэ, не может дать мне того, что давала она, — любви, которая лечила мою ненависть к самому себе.

Сано не предполагал, что отверженные ненавидят себя из-за предвзятого отношения к ним общества. Это открыло ему глаза на реалии других миров, отличных от его собственного, и свой невольный вклад в человеческое несчастье.

— Что ваша связь давала госпоже Харумэ? — спросил он.

В глазах главаря эта вспыхнул гнев, который он мгновенно погасил своей недюжинной волей.

— Я понимаю, как вам трудно представить, что я мог дать ей что-то, кроме неприятностей. Но она была так одинока. Отец продал ее сёгуну и считал, что навсегда отделался от нее. Женщины в замке пренебрегали ею, потому что она была дочерью проститутки. Ей некому было рассказать о своих бедах, никого не интересовали ее чувства, никто не любил ее. Кроме меня. Мы были всем друг для друга.

Это был возможный мотив для убийства.

— Ты знал, что Харумэ встречается в гостинице с другим мужчиной?

— С господином Мияги. Да, я знал. — Лицо Данзаэмона пошло красными пятнами. — Он хотел понаблюдать за тем, как Харумэ удовлетворяет сама себя. Харумэ позволила ему это, а потом пригрозила, что все расскажет сёгуну, если он не заплатит за молчание. Она сделала это ради меня... отдала мне все деньги. Я не хотел, чтобы она рисковала или унижалась. Мне не нужны были деньги от шантажа. Но она обиделась, когда я отказался. Ей хотелось сделать для меня хоть что-то, она никак не могла поверить, что мне достаточно ее любви.

Вожак эта бросил на Сано вызывающий взгляд.

— Не стану отрицать — я взял деньги, чтобы купить для общины еду и лекарства. Если то, что я принял от женщины неправедно полученные деньги, делает меня преступником, то я преступник.

Он рассмеялся. Этот резкий отрывистый смех выразил все то унижение, которое он был вынужден переносить каждый день в попытке облегчить участь своих людей. Потом он опустил голову, явно устыдившись, что выдал свои эмоции. Искренне сочувствуя молодому вожаку эта, Сано отметил, что госпожа Харумэ дала господину Мияги весомую причину желать ее смерти. Вспомнив, что Рэйко находится в компании даймё, он похолодел. Борясь с порывом тотчас мчаться к жене, он обдумывал показания Данзаэмона. Все сказанное вожаком эта звучало правдиво. Он всем сердцем любит Харумэ и действительно сожалеет о ее смерти. Но у каждой медали есть своя оборотная сторона.

— Госпожа Харумэ была беременна, — сказал он.

Данзаэмон вскинул голову. От потрясения его взгляд потускнел, как кусочек льда на холодной воде.

— Значит, ты этого не знал, — проговорил Сано.

Эта на мгновение закрыл глаза.

— Нет. Она мне не сказала. Но я должен был предвидеть, что это может случиться. Милостивые боги! — От ужаса его голос перешел в шепот. — Наш ребенок умер вместе с ней.

— Ты уверен, что ребенок твой?

— Она говорила мне, что сёгун ни на что не способен... а господин Мияги ни разу не дотронулся до нее. Кроме меня, никого не было. У меня два сына, и моя жена... — Сано вспомнил беременную женщину, которую видел в прихожей, — доказательство мужской силы Данзаэмона. — Наверное, справедливо, что ребенок так и не родился.

В интересах расследования Сано не мог безоговорочно поверить в искреннее горе главаря эта, чье умение выживать наверняка включало в себя способность лгать.

— Если бы ребенок родился и оказался мальчиком, сёгун объявил бы его своим наследником, а Харумэ супругой. В этом случае она могла бы давать тебе значительно больше, чем деньги, выманенные шантажом у Мияги. А твой сын стал бы следующим правителем Японии.

— Вы, наверное, шутите, — недоверчиво посмотрел на него Данзаэмон. — Этого никогда бы не случилось. Вы узнали обо мне и Харумэ, в конечном счете узнал бы кто-нибудь еще. Был бы скандал. Сёгун ни за что не признал бы своим ребенка эта. Его убили бы вместе со всеми нами.

— Не по этой ли причине ты отравил госпожу Харумэ? Чтобы прервать ее беременность, не допустить скандала и спастись самому?

Данзаэмон заморгал, ошеломленный неожиданным поворотом разговора, и резко вскочил на ноги.

— Я не убивал Харумэ! Я рассказывал вам, как я к ней относился. Я не знал о ребенке. И даже если бы знал, то скорее убил бы себя, чем их!

— На колени! — приказал Сано.

Эта повиновался, но его зрачки от гнева превратились в точки. Теперь Сано доподлинно знал, что представляет собой мужчина, которому Харумэ подарила свою любовь. Данзаэмон это понял и сдался, Сано прочел это на его лице. У него был мотив для убийства, к тому же она умерла, делая татуировку ради него.

— Думайте что хотите, — сказал Данзаэмон. — Арестуйте меня, если считаете нужным. Вырывайте под пытками признание. Но я не убивал Харумэ. — Он упрямо поднял голову и решительно посмотрел в глаза Сано. — Вы ни за что не докажете, что убил я.

В этом и состояла слабость версии Сано. По результатам проведенного его детективами расследования, в тушечницу по дороге из имения Мияги в замок Эдо ничего не подмешивали. Таким образом, тушь могла быть отравлена либо в начале, либо в конце своего путешествия, где эта никак не мог оказаться. У Данзаэмона не было возможности совершить убийство.

— Я знаю, что ты не убивал Харумэ, — успокоил его Сано. — Теперь же я хочу, чтобы ты помог мне. — Данзаэмон настороженно взглянул на Сано. — Ты говорил, что Харумэ подолгу беседовала с тобой. Не припомнишь ли чего-нибудь, что могло бы нам указать на убийцу?

— Как только я услышал о ее смерти, то вспомнил все наши разговоры, стараясь найти ответы. Была одна наложница, которая жестоко относилась к Харумэ, и дворцовый стражник, который ей досаждал.