Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович

Лев вернул смартфон Тамаре и устало сказал:

– Значит, нас все-таки записали. Тома! Ну, хоть ты мне объясни, какая может быть связь между Зубром и Лазаревым? Они же из параллельных миров!

– Ладно! – подумав, согласилась она. – Пересеклись они один раз, в «психушке», в 2002-м. Толька тогда в Воронеже кое с кем схлестнулся не по-детски, но сил своих не рассчитал. Взяли его, а он стал под дурака косить, вот его в «психушку» на экспертизу и отправили. Только нашли его там и заказали. Два раза убить пытались: в первый раз сорвалось, во второй – серьезно подкололи, ну а в третий точно достали бы. А Лазарь ему побег устроил. Все по секундам рассчитал, до последнего миллиметра вымерил! Не верил Толька, что из этого что-то выйдет, а Лазарь тогда ему сказал: «Я никогда не ошибаюсь!» И действительно ушел оттуда Толька так легко и просто, словно и не было там ни охраны, ни решеток. У Тольки характер тяжелый, но долги свои он всегда платит. Когда он в силу вошел, человечка к Лазарю прислал – какая, мол, помощь нужна? А тот отказался, сказал, что ему ничего не надо, но тот ему на всякий случай Толькин номер телефона оставил. И позвонил по нему Лазарь только один раз, в мае. И попросил, чтобы, если его сын, Игорь Всеволодович Лазарев, в ИВС или СИЗО попадет, с ним там по-доброму обошлись. И Толька, конечно, тут же команду дал. Вот такие дела, Гуров! Ошиблись мы в тебе! Мы тебя за умного держали, а ты оказался настоящим дураком, не понял, какой человек перед тобой сидит. Дерьмо из тебя фонтаном поперло! Все! Пошла я. Пять дней ты уж сам без меня перекантуешься, а потом, может, тебе уже и не придется о своей поджелудочной думать – нечем будет! Если что выяснишь, звони!

Оставив ему номер своего телефона, она ушла, а Лев стоял, смотрел на закрывшуюся за ней дверь и действительно чувствовал себя последним дураком. Но времени, чтобы посыпать голову пеплом, не было! Все потом! Пять дней он потратил впустую, значит, оставшиеся надо было использовать с толком. Первым делом он позвонил Савельеву, который, естественно, уже знал о смерти Всеволода.

– Степа! Еще ничего не кончилось! Кто-то в Воронеже записал мой разговор с Лазаревым, и Зубр уже в курсе. Более того, он Всеволоду жизнью обязан и теперь рвет и мечет. Он настолько ему верил, что посоветовал мне читать документы и за оставшиеся пять дней найти настоящего преступника, а то я вслед за Лазаревым уйду. Ну, уголовников я никогда не боялся, а то цветы бы выращивал, но вот эта убежденность Зубра, а он не дурак, меня напрягает. Я должен быть уверен, что Лазарев действительно был преступником, потому что иначе я довел до самоубийства невиновного человека, и мне остается только застрелиться, потому что жить с этим я не смогу. Степа, мне нужна абсолютно вся документация, которая у вас есть по этому делу. Вся! И, если можно, попроси, чтобы Мария пока оставалась там, где сейчас – как бы ее рикошетом не задело.

– Лев Иванович, как только я освобожусь, приеду к вам домой, и мы все обсудим. А по поводу Марии сделаю все, что смогу.

Потом Гуров позвонил Крячко, тот мигом приехал, и Лев рассказал ему все, что они со Степаном узнали в субботу и воскресенье, и о разговоре с Зубром тоже, а закончив, спросил, где вся документация.

– Поскольку все считают, что преступника ты единолично вычислил и задержал, а тот взял и суициднулся – нам об этом утром сообщили, – дело приказано закрыть за смертью подозреваемого. Рабочая группа распущена. Бумаги все, естественно, еще на месте – их же подшивать надо, правда, их количество за время твоего отсутствия резко увеличилось. Злые теперь на тебя все, как черти, – ты их заставил ерундой заниматься, а сам, чтобы никто у тебя лавровый венок не увел, тихой сапой преступника схватил.

Видя подавленное состояние друга, Крячко пытался, как обычно, хохмить, только плохо у него это получалось.

– Стас, я не понимаю, почему Лазарев отравился, – задумчиво сказал Лев. – Зубра же ему бояться было нечего. Чего он испугался?

– Того, что ты его посадишь, а неволи он уже досыта нахлебался, причем, видимо, совершенно незаслуженно. Он же не в безвоздушном пространстве жил и видел, какой беспредел полиция творит.

– Не стыкуется! – покачал головой Гуров. – Всеволод все это затеял, чтобы сына под психиатрическую экспертизу подвести и опеку над ним оформить, чтобы Раковы и близко к нему не могли подойти. И тут вдруг самоубийство! Он даже не пытался как-то сопротивляться. Чтобы выжить в «психушке» и остаться нормальным человеком, надо быть настоящим мужиком, а тут он вдруг взял и так легко сдался.

– Лева, не в обиду тебе будет сказано, но ты уже много лет считаешь свое мнение единственно верным. Тебя переубедить невозможно. Если уж ты во что-то упрешься, то тебя тягачом не сдвинешь, – грустно заметил Стас. – Ты вспомни свой с ним разговор. Я уверен, что ты там свой характер вовсю проявил. Вот и понял он, что закатаешь ты его по полной, несмотря ни на что, – а это ведь пожизненное, и решил, что лучше уж он сам, пока такая возможность есть – в колонии-то ее уже не будет.

– Стас, ты прав! Характер у меня дерьмовый! Но что выросло, то выросло. Давай лучше думать, что делать. Мне надо работать как проклятому, документы не просто читать, а анализировать! Здесь я это делать не могу – после Тамары надо и замки в двери поменять, и на «жучки» квартиру проверить, а у меня на это нет ни времени, ни сил – все потом.

– Петровка тоже отпадает – во-первых, ты там с голоду помрешь, а во-вторых, пусть после истории с Шатровым шум поутихнет – сам знаешь, как нас там все любят. Остается проситься на постой к Степану. Причем нам обоим, чтобы я тебе и помогал, и готовил – если тебе под нос тарелку не сунуть и не ткнуть в нее носом, как котенка, то ты сам и не вспомнишь о том, что надо есть.

– С Петром надо посоветоваться, – заметил Гуров.

– Обещал в обед приехать, – сказал Стас. – Пойду гляну, что в холодильнике осталось. Все голодные приедут, и их покормить надо, да и самим поесть.

Крячко ушел на кухню, а Гуров остался в гостиной и начал размышлять, где же он мог так страшно ошибиться.

К приезду Петра, а потом Степана некоторое подобие обеда было готово, но они не столько ели, сколько обсуждали дело. Степан сразу согласился пустить к себе Льва и Стаса и даже пообещал, что сам с ними поселится, чтобы дело шло быстрее. Крячко попробовал заикнуться о том, что тогда Лика может им готовить, но Савельев отмахнулся – она слишком занята. Надолго откладывать не стали, и «великое переселение народов» состоялось сразу после обеда, как только посуду помыли.

Не успел Гуров устроиться на новом месте, как Крячко привез ему всю документацию и отправился домой за вещами, следом Степан привез еще одну кипу, и гора получилась впечатляющая. Но Льва это не пугало, ему нужно было занять свою голову работой, чтобы не думать о том, что по его вине мог умереть невиновный человек…

Дни слились в один, время суток никто не различал, спали тогда, когда сил не оставалось уже совсем, а проснувшись, снова принимались за документы. В стопу совершенно бесполезных бумаги откладывали только после того, как их просмотрели все трое и все пришли к выводу, что они не нужны. По несколько раз в день приезжал Орлов, смотрел документы, давал советы и возвращался на службу. Гуров работал без отдыха и продыха, прерываясь только на короткий сон и еду. Крячко, которому Степан тихонько сказал, что если Лев выяснит, что из-за его ошибки погиб человек, то застрелится, потому что жить с этим не сможет, бдил за другом изо всех сил. Кстати, Орлову Стас об этом тоже сказал, и тот забрал из их сейфа и положил в свой кобуры с пистолетами – так спокойнее будет.

Все решилось в один день, в четверг! Степану утром позвонили с работы и велели приехать, а Лев со Стасом работали с документами, когда Гуров взял в руки протокол допроса одной официантки, пострадавшей от осколков в павильоне. Он начал читать его и почувствовал, что ему стало нечем дышать, а сердце забилось где-то в горле. С огромным трудом он взял себя в руки, дочитал и обессиленно откинулся на спинку кресла. Встревоженный Крячко подскочил к нему, взял листок, прочитал сам, и ему стало страшно за друга.