Марафон со смертью - Андрей Воронин

— Ты что, не чувствуешь, как, ты отдаляешься от нас? От меня, от Никитки?

— Как ты можешь так говорить…

— Могу! — в сердцах выкрикнула Алина. — Могу! Я столько вынесла, столько вытерпела, что теперь все могу говорить. Ясно тебе?

— Ясно, — согласился Банда, поспешно поднимая руки в знак того, что он сдается. Он благоразумно решил, что сейчас самым правильным будет выслушать жену, чтобы понять, что ее мучает и угнетает.

— Тебе на нас совсем наплевать.

— Но Алинушка… — все-таки не выдержал он, но жена оборвала его:

— Ты можешь послушать в конце концов?

— Могу.

— Тебе на нас наплевать. Ты уходишь по тревоге в ночь. Черт знает где бываешь и что делаешь…

— Ты меня ревнуешь?

— Дурак! Я знаю, что ты ходишь не на увеселительные прогулки. Если бы ты где-то развлекался, это было бы, может, не так обидно.

— Ну, жена, ты даешь! — на самом деле удивился подобному пассажу Банда.

— Да! Если бы развлекался — тогда понятно: разлюбил, что поделаешь. И я бы тебя в ответ разлюбила, за это можешь быть спокоен.

— Алина, ну перестань…

— А так ведь любишь. И мы тебя очень любим. И мы хотим, чтобы ты был нормальным, спокойным человеком. Мы хотим нормального, обыкновенного человеческого счастья, понимаешь? Мы с Никиткой хотим, чтобы наш папа ночевал с нами дома, защищал нас, помогал нам…

— Но я ведь часто бываю с вами. Почти каждую ночь. Такие вызовы очень редки…

— Ага, по три раза в месяц!

На это Банде и в самом деле возразить было нечего — тут Алина была права.

— Я тебя почему про свой возраст спросила… Я же еще молодая совсем, в принципе, — чуть засмущалась Алина, ей было неловко так говорить о себе.

— Конечно…

— …а погляди, на кого я стала похожа!

— Ты очень здорово выглядишь. Я тебя очень люблю, крошка моя. Ты же знаешь!

— Пошел ты! — уже мягче ругнулась она, и это выдало крайнюю степень ее возбуждения.

Банда от удивления даже покрутил головой, сделав свой характерный жест, — как будто воротничок рубашки слишком сильно сдавил ему шею.

— Ты знаешь, что я весь вчерашний день напролет проплакала? Ты знаешь, что мне надоело каждую ночь, когда тебя нет рядом, видеть сны, в которых ко мне приходят самые черные вести о тебе?

— Алина!

— Ты знаешь, Александр, — не слушая его, продолжала жена, — что у меня уже все нервы истрепаны этим бесконечным тревожным тягостным ожиданием — вернешься, не вернешься? Живой, не живой? Ранят, покалечат…

— Типун тебе на язык, — не преминул ввернуть Банда отчасти шутливо, а отчасти очень серьезно, и это не укрылось от внимания жены.

— Вот видишь!

— Алина…

— Ну скажи, как нам жить дальше? Когда ты избавишь нас с Никиткой от бесконечных мучений?

Она смотрела на него сейчас в упор, и во взгляде ее было столько боли и страха, что Банда понял — действительно, пришло время им поговорить очень и очень серьезно.

Он встал, подошел к жене; и аккуратно обнял ее за плечи, усаживая за стол:

— Ты садись, я сам все приготовлю.

Алина послушно села, не сводя с него глаз.

Банда подошел к холодильнику и достал оттуда ее любимое холодное шампанское. Он всегда держал про запас бутылочку.

Затем сходил в гостиную и принес оттуда два замечательных бокала из богемского хрусталя — бесценное сокровище Настасьи Тимофеевны.

Банда справедливо рассудил, что в данном случае теща бы не обиделась на него за самоуправство.

Разложив еду по тарелкам, он открыл шампанское, разлил по бокалам и сел напротив жены.

За все это время ими не было произнесено ни одного слова, но это, наверное, было и к лучшему — тишина будто настраивала их обоих на серьезный разговор.

И только когда все приготовления были закончены и бокалы подняты, Банда наконец заговорил:

— Давай, Алинушка, первым делом выпьем за тебя. Ты — моя любимая женщина.

— Саша…

— Теперь ты меня не перебивай, ладно? — протестующим жестом остановил Банда жену. — Так вот, ты — моя любимая женщина. Ты — моя любимая жена. Ты — мать моего ребенка. Я всегда очень трепетно к тебе относился. Это не высокие слова, пойми меня правильно. Я всегда тобой гордился — ты меня понимаешь лучше всех. Ты всегда меня понимала. И я надеюсь, поймешь, что я скажу тебе сейчас. А потому первым делом давай выпьем за тебя, за мою жену.

— Ну, ладно, уговорил.

Они пригубили шампанское, но к еде не притронулись. Наоборот, Банда вытащил из пачки сигарету и закурил. И это лучше любых слов выдало, как он сейчас волнуется.

— Понимаешь, Алина, я согласен с тобой, что служба моя неспокойная. Что она опасная. Но… Как тебе объяснить? То, чем я занимаюсь, очень важно. И я умею это делать. Больше, кстати, ничего не умею, а это умею.

— Я знаю… — Алина вдруг почувствовала, что была не права, что погорячилась, что зря вообще затеяла все эти «разборки». Она хотела уже отступить, попросить у Саши прощения, но Банда мягко взял ее за руку, пожимая ее, и этим жестом как будто испрашивая у жены позволения продолжить мысль. — Ладно-ладно, я молчу. Говори, раз так.

— Моя работа очень нужна. Людям, стране. Я люблю эту работу, в конце концов. И еще больше я люблю вас — тебя и Никитку. Поэтому со мной ничего не случится. Я — профессионал, и я знаю, как выжить, как не поддаться судьбе.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и, сделав пару затяжек, продолжил:

— Понимаешь, милая, наверное, так нам предначертано — жить той жизнью, которой мы живем. Не был бы я спецназовцем Бандой — я бы не встретил тебя. А если бы и встретил, не смог бы тебя спасти, тогда…

— Конечно.

— Я должен спасать, если я умею это делать. Понимаешь, у меня такая работа.

Он замолчал, нежно и пытливо глядя ей в глаза, и тогда заговорила Алина:

— Да; Саша, прости меня за глупость…

— Это не глупость.

— Все равно как это назвать — глупость или нервный срыв — просто прости меня.

— Я ни на грамм не обиделся. Мне не за что тебя прощать. Я знаю, что мы любим друг друга, и хорошо, что понимаем друг друга так же, как и любим. Такие разговоры, как сегодняшний — очень важны. После этого между нами появляются еще какие-то, дополнительные, связующие нити. Правда, Алина?

— Конечно.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Они не сговариваясь встали навстречу друг другу, и их губы слились в долгом, сладком и нежном поцелуе.

Не разжимая объятий, забыв про шампанское и стынущую картошку, они пошли в спальню, пользуясь тем, что Никитка спал, а родителей не было дома, и так хорошо, как в эти минуты, им, наверное, еще никогда не было…

Вечером того же дня, как обычно, они всей семьей собрались у телевизора.

Хроника дня, передаваемая в «Вестях», утомляла привычным ходом событий — Чечня, приближающиеся выборы, экономические реформы, международные контакты, жизнь в странах СНГ, официоз…

Лишь один сюжет выбился вдруг из этого будничного ряда сообщений:

«Вчера ночью, — сообщил ведущий программы, в то время как на экране возник силуэт стоящего на взлетной полосе самолета, озаряемого вспышками выстрелов (чувствовалось, что съемка велась мощным телеобъективом с весьма приличного расстояния — многие детали были смазаны, не видны), — в час ноль девять в аэропорту Минеральных вод террористами был захвачен самолет с восьмьюдесятью заложниками на борту, который должен был выполнить рейс Владикавказ — Москва.

Террористы потребовали прекратить войну в Чечне, вывести из республики федеральные войска.

Затем от них поступило новое требование — разрешить вылет в одну из стран Ближнего Востока.

Ближе к вечеру террористами был убит один из заложников. Им оказался старший лейтенант Воробьев из состава федеральных войск, обеспечивающих конституционный порядок в Чечне, который направлялся в кратковременный отпуск.

В семь часов вечера силами подразделений специальных сил самолет был взят штурмом, террористы уничтожены. Никто из заложников во время операции не пострадал.

По непроверенным данным, несколько бойцов из отряда спецназначения, участвовавших в штурме самолета, ранены, один — убит. Операция по освобождению заложников была проведена в атмосфере глубокой секретности. Как только нам станут известны новые подробности этого трагического инцидента, мы обязательно познакомим с ними наших телезрителей».

Как обычно, после этого замелькали спорт, погода, реклама… Но все это уже не интересовало собравшихся у телевизора людей — в комнате стояла мертвая тишина.

Банда почувствовал, как нервно и испуганно сжала его руку сидевшая рядом с ним Алина, теснее прижавшись к его плечу.

А Большаковы — Владимир Александрович и Настасья Тимофеевна — как по команде, одновременно повернули головы к Банде — ведь его вызвали по тревоге именно в эту ночь!