Чаша бессмертия - Даниэл Уолмер

Даниэл Уолмер Чаша бессмертия («Северо-Запад», 1997, том 33, «Конан и чаша бессмертия»)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

В то утро, с которого начался отсчет треволнениям, переживаниям и безумным тратам герцога Гарриго, единственная его дочь, тринадцатилетняя Зингелла, возымела желание совершить небольшую верховую прогулку в окрестностях Кордавы. Пара почтенных дуэний, два-три воздыхателя да пятеро стражников — такой кортеж на богато убранных скакунах с грохотом и гиканьем несся по узким и причудливо изгибавшимся улицам города.

Юная Зингелла, в чьих нежных жилах текла кровь одного из самых родовитых семейств Зингары, отличалась необузданным и азартным нравом. Качества эти присущи зингарцам вообще, в ней же они проявлялись в предельной степени. Бешеная скачка по многолюдным улицам была одной из любимых ее забав. Особенно забавляло юную аристократку паническое шараханье горожан из-под копыт лошадей, их перекошенные в испуге лица и смешно разинутые рты. Впрочем, жители Кордавы имели время привыкнуть к манере езды дочери почтенного Гарриго и, как правило, завидев еще издали высокого черного скакуна, роняющего с губ пену, и маленькую, едва возвышающуюся над холкой фигурку в черном кружевном платье, неистово нахлестывающую потные бока коня, — благоразумно вжимались в стены, освобождая проход.

В то утро все шло как обычно. Грохотали копыта, высекая из булыжников мостовой синие и рыжие искры, ухали стражники, стремились как можно прямее держать спину на полном скаку соперничавшие между собой воздыхатели, сверкала огненно-черными глазами маленькая наездница… Почтенные дуэньи давно отстали и, остановив коней и обмахиваясь страусовыми перьями, обсуждали, как лучше всего представить ситуацию почтенному Гарриго, чтобы получить от него наименьшую выволочку. На повороте к базарной площади, в одном из самых тесных и многолюдных мест города, случилось нечто неожиданное. Старуха в рваной и грязной одежде, разглядывавшая расстеленные для продажи прямо на мостовой дешевые платки ядовитых расцветок, не успела вовремя отскочить с дороги. Вернее, не захотела отскочить, как сделали это все вокруг, ибо времени у нее было достаточно.

Великолепный гигант жеребец Зингеллы отчего-то не врезался в наглую оборванку на полном скаку, что было бы естественно, но шарахнулся в сторону и, заржав, взвился на дыбы. Юная наездница едва не скатилась кубарем наземь и лишь благодаря своей цепкости удержалась в бархатном, расшитом серебром седле.

Побагровев от ярости так, что щеки ее приняли оттенок спелого граната, девушка размахнулась и изо всех сил хлестнула старуху плетью, той самой, что погоняла коня. Ветхая одежда лопнула на костлявой спине. Старуха охнула. Миг спустя она вздернула голову и расхохоталась беззубым ртом. Коричневая морщинистая кожа растянулась в уродливую маску, похожую на ту, что одевают на карнавале, изображая демонов. Смех ее перешел в издевательски жалостливое причитание.

— Ох-ох, бедная моя красавица! Не пройдет и пятнадцати лун, как с тобой случится то же, что случится сегодня с этим красивым кнутиком, которым ты так ласково погладила меня!..

— А! Ты еще угрожаешь мне, грязная тварь! — Зингелла, на этот раз уже побледнев, замахнулась снова, намереваясь теперь рассечь лицо, нагло ухмыляющуюся морщинистую маску.

Но старуха с неожиданной молодой прытью нагнулась и юркнула в ноги толпы, окаменевшей от страха и изумления, и тотчас растворилась в ней, затерялась в водовороте тел, лиц и красок.

Занесенная плеть опустилась на первую попавшуюся под руку спину. Второй удар достался крупу коня. Дернув за поводья, Зингелла развернулась и без единого слова или жеста своим спутникам поскакала назад. Растерянный кортеж загремел копытами следом.

Настроение девушки было непоправимо испорчено, и о продолжении прогулки не могло быть и речи. Проскакав в таком же бешеном темпе до ворот отцовского замка, она резко осадила во дворе взмыленного жеребца и бросила поводья подбежавшим слугам.

Слуга подскочили недостаточно быстро, и их спины также отведали по свистящему поцелую плети. Выбежавший конюший успел увернуться от рвущей воздух гиппопотамовой кожи, но зато получил удар лакированным башмачком в колено.

— Эту тупоголовую скотину, эту пугливую корову не сметь больше оседлывать для меня! — визгливым от ярости голосом приказала дочь герцога. — Отправьте его на шкуру, на колбасу, на корм псам!..

Неистовая скачка и битье слуг несколько охладили ее гнев, но не до конца. Ноздри девушки судорожно расширялись, глаза сверкали, пальцы теребили, ломали и рвали все, что попадалось под руку. Изящный кнут с выложенной перламутром ручкой оказался в числе этих несчастных предметов. Перестав рассекать плечи и спины, он сделался ей ненужным. Зингелла переломила его о колено, даже не осознавая, что делает, и швырнула обломки в костер, полыхавший посередине двора, на котором обычно жарили себе мясо сторожившие ворота охранники.

Поднявшись к себе в комнату, дочь герцога надавала пощечин двум служанкам, недостаточно низко присевшим при виде ее, и выбросила в окно букет роз, показавшийся ей увядшим. Стянув с помощью горничной тесное и узкое черное платье, переодевшись в свободный наряд и сполоснув лицо прохладной водой, она, наконец, успокоилась.

Подойдя к окну, Зингелла принялась размышлять, чем же заменить неудавшуюся прогулку за город и какой скакун с этих пор будет удостоен чести носить ее легкое и гордое тело. Взгляд ее бездумно остановился на полыхающем внизу костре. Один из охранников что-то вытаскивал из огня острием своего меча. Присмотревшись, Зингелла поняла, что это обуглившиеся остатки ее плети, из которых, дуя на обожженные пальцы, солдат пытался выковырять потемневшие чешуйки перламутра.

* * *

Герцога Гарриго нельзя было обвинить в излишней склонности к суевериям. Напротив, скорее то был человек с изрядной долей здорового цинизма, грубовато-земной, безмерно любящий жизнь во всех ее проявлениях. Поэтому, услышав встревоженный лепет Зингеллы о предсказаниях какой-то грязной старухи, он искренне расхохотался. Этим, правда, он вызвал целую бурю слез, крушение фамильного фарфорового сервиза и лавину упреков в холодности и нелюбви. Упреки его огорчили и пристыдили. Свою единственную дочь, «бешеную Зи», как называл он ее, маскируя насмешливостью нежность, оставшуюся без матери в самом раннем возрасте, герцог не просто любил, но втайне боготворил и слегка побаивался.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});