Письма в Небеса - Алексей Бакулин

— Так вы помните, как керенки выглядели?!. — почти с ужасом спросил я Марью.

— Конечно, помню!.. Вот этакие, — она показала пальцами, — малюсенькие, в руки взять нечего! — и Марья брезгливо сощурилась.

— Так, может быть, вы и самого Керенского помните?!

— Конечно. Конечно, помню. Видала его — выступал тут… И другой раз — опять видала… И еще — издали несколько раз показался… Тоже маленький был. Тощенький… Посмотришь — аж жалко его станет: что ж ты, бедненький, такой некормленый-то? Аж сердце заболит от жалости…

Тут на плите у нее закипело молоко, и вечер воспоминаний закончился. Больше она ни о Керенском, ни о тех временах не вспоминала никогда.

Однажды по радио заговорили о необходимости сексуального воспитания школьников. Марья никогда не смотрела телевизор, но всегда внимательно слушала радио и потом долго обсуждала с нами услышанное.

— Надо воспитывать-то, надо… — размышляла она вслух, — Наверное, надо. Они там люди-то умные, знают, что делать. Нас-то никто не воспитывал, мы и не знали ничего… Я вот в молодости всегда думала, что дети из спины родятся. Уже и беременной была, а все невдомек… Уже и в роддом меня повезли, а я все жду, когда мне спину резать начнут… Никто мне ничего не объяснял… — Марья задумалась, помолчала… — Но вот, родила же все-таки… А если бы объяснили: что бы изменилось? Вместо одного двойню бы родила, что ли, от их объяснений?

Чаще всего она вспоминала о блокаде. Любила вспоминать блокадные дни. Сначала меня это удивляло.

— А страшно было в блокаду? — спрашивал я, стараясь натолкнуть Марью на идеологически верный ответ.

— Конечно страшно! — махала она рукой. — У нас тут во втором этаже женщина умерла, так бывало, поднимаешься по лестнице — а света-то нет — и все дрожишь: вдруг она, покойница-то, где-то в темноте прячется!..

Это был какой-то не такой страх: не тот, о котором принято говорить, вспоминая блокаду. А Марья продолжала:

— Плита нас спасла! Натопим ее, чем придется, сядем прямо на плиту вместе с мамой, сидим, греемся — и как-то легче. А еще: хлеб по карточкам получим, разрежем на тоненькие, вот такусенькие полосочки, солью посыплем и сушим их на плите. Как высохнут, так и едим, тепленькие. Они соленые, от них пить хочется — вот мы и пьем горячий кипяток чашку за чашкой: и тепло, и в животе что-то есть. Голод обманули!

И Марья расплывалась в улыбке, вспоминая вкус этих блокадных пересоленных сухариков: на лице у нее было написано, что ничего вкуснее она в жизни своей не едала.

— Вот так: сидим на плите с мамой, сухарики грызем, кипяточек попиваем — и пережили блокаду! Так хорошо было!.. Так хорошо!.. После войны не было такого.

Поразмыслив, я понял, что Марья любит вспоминать блокаду потому, что победила ее. Это и вправду была победа: блистательная победа Марьи над всей вражеской армией. Сколько их там стояло вокруг Ленинграда, и все хотели стереть Марью в пыль, заморить голодом, сжечь, разбомбить, а она сухариками да кипяточком всех их победила. И маму свою убить не позволила, и сына. Потому и вспоминала блокадные дни с удовольствием: о победах всегда приятно вспомнить.

О матери своей, пока она жива была, Марья заботилась как о маленькой девочке. Был у нее когда-то и муж, был и сын… Потом все умерли. Муж — еще до войны. Сын — уже взрослый, в тридцать лет, от туберкулеза. Последней умерла мать. Осталась Марья одна. Одна, в маленькой комнатке, в коммуналке. Сколько соседей ни жило рядом с ней, со всеми она была приветлива, всех вспоминала, как родных, и ни на что не жаловалась. И о дорогих своих покойниках вспоминала, как сказал поэт «не говоря с тоской: «Их нет!» — но с благодарностию: «Были!»

Иногда у нас с ней речь заходила о церкви…

— Мы с мамой ходили в церковь-то… Всегда… Сейчас там кинотеатр «Москва» стоит, а раньше-то церковь была. И мы туда ходили. В церкви смеяться нельзя, а коли нельзя, то нас так от смеха-то и распирает. Стоишь только и мучаешься, рот себе затыкаешь. Но ходили… А потом снесли церковь, построили кинотеатр — и в кино стали ходить…

Дальше этих слов ее суждения о религии не простирались.

Но когда открылся рядом с нашим домом храм, Марья заволновалась. Начала потихоньку узнавать расписание служб, начала присматриваться к прихожанам, прислушиваться к разговорам. Откуда ни возьмись, нашлась у нее старинная икона Святителя Николая…

К тому времени сдавать начала наша Марья. Ходила с трудом, задыхалась, да и ум уже не такой ясный стал, как прежде… Но — собралась однажды и пошла на исповедь. Выстояла всю литургию, причастилась. Вернулась домой проясневшая, приободренная. Прежде смерти успела еще несколько раз причаститься…

И померла — тихо, спокойно. Померла на последние дни Страстной недели, так, что все почти сорок дней ее пришлись на Пасхальное время. Помолитесь, кто может, о упокоении души рабы Божией Марии, которая потеряла всех своих родных, но не предалась отчаянию. Которая выстояла в блокаду. Которая всю жизнь прожила в маленькой коммунальной комнатенке и никогда не требовала большего. Которая после семидесяти лет безбожной жизни нашла в себе силы вернуться в церковь. Помолитесь о ней, пожалуйста.

Письмо 2

ЗАЩИТА ОТ ДУРАКА

…Как-то на день памяти владыки Иоанна (Снычёва) мы всей редакцией пришли на Никольское кладбище. Дело журналистское: на одном месте мы не стояли — тотчас достали диктофоны и принялись искать в толпе возможных собеседников. Трудного тут ничего нет: почтить Владыку приходят люди очень интересные — учёные и духовно опытные, люди, лично знавшие митрополита Иоанна, люди, испытавшие на себе силу его посмертной молитвы.

Но работа работой, а хотелось и помолиться вместе со всеми собравшимися на кладбище. Я присоединился к обширной группе людей, окруживших могилку Владыки. Все пели Трисвятое. Ясно, что певцов-профессионалов или просто голосистых людей было здесь не много; общее пение звучало не слишком стройно и не очень-то гармонично — но, несмотря на холод и промозглый ветер, люди старались от души.

В общем хоре резко выделялся пронзительный голос некой рабы Божией, приехавшей в Петербург издалека. Она явственно старалась перепеть всех — или если не перепеть, так, по крайней мере, перекричать. При этом она умудрялась вставлять в своё пение язвительные комментарии:

— Да, ну и певцы!.. Это называется город на Неве!.. Никогда Петербург не был православным городом! Как же Владыка с вами намучался, бедный!..

Стоявшим рядом с ней бабушкам стало совестно, и они начали тихо поддакивать строгой гостье. Непроизвольно завязалась беседа: гостья бросала питерскому люду гневные обличения, а наши бабушки покаянно качали головами: «Да, мы такие… мы такие… куда нам до настоящей веры… конечно, в глубинке верят крепче…» Но тут народ зашикал на беседующих, и они вновь обратились к пению: бабушки пели еле слышно, почти шёпотом, гостья же не жалеючи подставляла голосовые связки холодному ветру. Некоторое время ничто не нарушало общей молитвы. Вдруг гостье надоело спокойствие, и она заявила:

— Нет, у нас не так поют!

И затянула Трисвятое совсем на иной мотив, мне вовсе незнакомый, — да, судя по всему, и не мне только. На неё вновь стали оборачиваться, шикать, но она самозабвенно выводила редкостный мотив, успевая вставить в паузах:

— Это лучше! Это красивее! У нас только так принято! Да что вы тут понимаете, в вашем Питере?!.

Общий хор начал быстро разваливаться: для нас, неопытных певцов, держаться одной мелодии, когда в ушах гремит другая, было очень трудно. Подпевать же громогласной гостье никому не хотелось. Несколько крепких молитвенников попытались объединиться и перепеть даму — но дама в свою очередь усилила мощь и заткнула нас, жалких дилетантов. Мы обиделись, из последних сил напрягли связки и заглушили-таки чужеродное пение — но долго продержаться не смогли…

О молитве, о Владыке, о том, что души наши только что вели сокровенную беседу с Богом, никто уже не помнил… Раздражённые, охрипшие, продрогшие, люди выскакивали из толпы молящихся и отходили в сторону — отдышаться, опомниться…

Легко нас укорить: дескать, не обращали бы внимания на глупую, знали бы своё дело, не устраивали бы свару… Возможно, в некоторых случаях такой совет подходит, но в этом… Один человек сломал общий лад. Ломать, как известно, не строить, большого ума не надо — но попробуйте удерживать в сердце мир и покой, достигнутый немалыми душевными усилиями, когда вокруг всё рушится…

Легко противостоять внешним врагам. Уверен: если бы в тот же день на кладбище пришёл некий охальник с улицы и попытался сорвать духовное торжество, он встретил бы мощный и дружный отпор. Люди объединились бы — и в братском этом единстве каждый бы почувствовал, что его душа становится сильнее… Но когда мир разрушается изнутри, спасти его трудно, почти невозможно. Чем и опасен раскол: он душевные силы человека перенацеливает на вещи низкие, подлые, грязные…