Две жизни - Конкордия Антарова

– Кто тут?– в ответ на стук раздался сонный голос Дженни. Узнав, что ей письмо и цветы, Дженни лениво поднялась с постели и впустила горничную. Взяв у не„ букет, она бросила его на пол и сказала девушке: – Принесите скорее вина, в горле пересохло. Услыхав, чего требует дочь, пасторша опечалилась ещ„ больше. Вс„ подтверждало ненормальность Дженни. Вернувшись в свою комнату, пасторша села в кресло и стала читать письмо. Взглянув прежде всего на подпись, она увидела, что оно было от Бонды. Ещ„ вчера она была бы рада его получить. Но последняя ночь унесла всю е„ энергию и жизнерадостность. Она равнодушно держала письмо, не читая его, и вс„ прислушивалась, чем ещ„ одарит е„ жизнь. Той пасторши, бодрой, свежей женщины, которая несколько месяцев назад стояла в зале, представляя лорду Бенедикту своих дочерей и соперничая с ними в красоте, и в помине не было. Одна только ночь проложила мрачные и глубокие морщины на е„ лице, посеребрила волосы, сморщила кожу на шее. Не пасторша, а жалкая тень е„, болезненно ж„лтая, с распухшими красными глазами, сидела в кресле.

– Мама, что с вами? Почему вы сидите неодетая? – вдруг услышала пасторша и увидела Дженни в роскошном халате своего жениха. Лицо е„ было очень бледно, глаза тусклы, вся она была вялая и заторможенная. Положительно, это была какая-то новая, незнакомая матери Дженни. Прежняя Дженни говорила повышенным тоном, в движениях е„ сквозили энергия и темперамент. У Дженни сегодняшней вид был утомл„нный, ко всему она была равнодушна, медленно тянула слова, словно подтверждая ночные мысли пасторши о том, что вс„ великолепие мира уже не заинтересует е„. Пасторша хотела узнать, помнит ли Дженни о том, что делала ночью, и знает ли она, что мать видела е„ у зеркала, но спросить боялась.

– Я что-то плохо спала и видела дурные сны, – вяло цедила слова Дженни. – Кроме того, это ожерелье так неудобно, оно давит на меня своей тяжестью. Как глупо делать тайные замки. Должно быть, много глупостей проделывается на Востоке, если судить по моему жениху и его дядюшке. От кого письмо?

– От синьора Бонды, но я ещ„ не успела его прочесть. – Ну, читайте. Я тоже ещ„ не успела прочесть своего. Надеюсь, что сегодня хоть до регистрации я не увижу ваших протеже.

– Дженничка, деточка, неужели тебе не нравится твой жених? Ведь он такой красавец! И ведь ты ещ„ свободна, ты можешь отложить свадьбу, можешь и забрать сво„ слово назад.

– Ха-ха-ха! Вот как вы теперь запели! То вздохнуть было невозможно без ваших наставлений по поводу того, как привлечь и не упустить Армандо, а теперь заговорили об освобождении. Поздно, мамаша. Когда дочке нацепили ошейник, – не стоит прельщать е„ свободой. Сами толкали в ловушку, а теперь желаете умыть ручки в чистой воде и соблюсти невинность. Эх вы! Хоть бы теперь проявили каплю любви к реб„нку, любви, которой хвастались и прикрывались всю жизнь.

Все эти ужасные слова Дженни говорила вялым тоном, точно автоматически двигающая губами безжизненная кукла, и от того они казались пасторше ещ„ страшнее. Дженни тяжело встала с кушетки, перешла в зал, где и осталась, велев подать себе туда завтрак. Пасторша, вдвойне убитая и видом Дженни, и е„ словами, сидела, чутко прислушиваясь, что происходит в зале. Но там ничего особенного не происходило, кроме того, что Дженни велела настежь открыть окна. Пасторша стала читать письмо Бонды.

«Милейшая и любезнейшая леди Катарина! Наш общий друг, князь даБраццано, напоминает Вам о клятве Вашей юности, данной Вами ему на веки вечные. Вы клялись на его драгоценном ч„рном бриллианте быть ему верной и послушной во вс„м, покоряться всем его приказаниям. До смерти Вашего мужа он предоставлял Вам жить, как Вам хотелось. Теперь он требует: оставьте Вашу старшую дочь в покое, у не„ будут руководители, которые дополнят е„ воспитание. Вы сами отлично знаете, кто отец этой Вашей дочери, и если не подчинитесь тем требованиям, что ставит Вам через меня да-Браццано, обе Ваши дочери узнают истину. Вторую Вашу дочь, единственное дитя пастора. Браццано требует в ж„ны для Анри Дордье. Не входя в обсуждение того, как могло случиться, что Вы выпустили младшую дочь из рук, Браццано дал нам задачу привезти е„ к нему в Константинополь. По задуманному нами плану из судебной конторы мы увез„м е„, если понадобится, силой, для чего у нас уже есть люди. Ваша же роль в этом деле должна заключаться в том, чтобы ожерелье, которое я передам Вам сегодня. Вы накинули ей на шею, когда будете е„ обнимать, до начала слушания дела. Остальное предоставьте нам. Помните только: одной рукой, на которую я Вам надену браслет Браццано, крепко обнимите девочку, а второй, как бы гладя головку, накиньте ожерелье. Я привезу Вам лекарство, чтобы Вы завтра были совсем здоровой. А сегодня оставайтесь дома, свадебная церемония будет скромной и короткой и вс„ обойд„тся без Вас. Я и жених будем у Вас к четыр„м часам. С почтением Тибальдо Бонда».

Ужас пасторши переш„л в какой-то духовный и физический паралич. Уныние, которое владело ею вс„ утро, страх, отчаяние и страшное разочарование в человеке, о котором она сохраняла какие-то иллюзии юности, разбили е„ совершенно. Это страшное письмо, которое вчера она старалась бы сжечь, сегодня оставляло е„ равнодушной. Не вс„ ли равно, как сейчас будут думать о ней? Ведь Дженни безумна, она даже не пойм„т того, о ч„м говорится в письме. А у не„ отнимают единственную ниточку к теплу жизни, Дженни, пусть даже безумную.

Сколько прошло времени, пасторша не знала. Не знала она и того, что Дженни снова выкурила тоненькую папироску и совершенно ожила, точно переродилась. Пасторша поразилась, когда Дженни вошла к ней в ярко-зел„ном платье, с румянцем на щеках, с блестящими глазами, мурлыкая какую-то песенку. Дженни не была музыкальна, песенка звучала фальшиво. Но не это поразило пасторшу, а выражение лица дочери, в ней снова было что-то от той вакханки, которую она видела ночью. Пасторша подобрала письмо и закрыла лицо рукой, точно боясь опять увидеть ночной танец дочери.

– Да что с вами делается, мама? Вы вс„ ещ„ не одеты, не прич„саны. Ведь уже скоро три часа, а в четыре приедут гости. Надо, чтобы вы не внушили ужас родственнику Анри. Он весельчак, но думается, что даже он умр„т от тоски, застав вас в таком безобразном виде.

– Я думаю, мне совсем не придется ни выйти к гостям, ни поехать на тво„ бракосочетание. Я должна буду лечь в постель, я совсем больна и чувствую себя, как столетняя старуха. Ведь будет только нотариальная запись, по последней моде. Ну, а это не требует никаких светских приличий. Распишетесь вы оба, распишутся ваши свидетели – и вот вы муж и жена. По всей вероятности, твой муж и его родственники не пожелают вернуться к бедной больной матери. Ты уже будешь носить другое имя и в сво„м теперешнем настроении вряд ли захочешь вообще навещать меня. Живи, детка, как тебе хочется и нравится.

До того необычен и тих был голос пасторши, что Дженни остановилась и слушала мать так, как слушают какую-то невероятную историю. Весь вид матери, мгновенно состарившейся, убитый, осунувшийся, поразил Дженни.

– Вас, право, подменили, мама. Дайте-ка сюда письмо. В ч„м дело? Кто вам пишет?

Дженни хотела взять письмо с колен матери, но та зажала его в руке и сунула в карман.

– Письмо это касается только меня, Дженни. А уж давно ты мне дала понять, что я для тебя не существую. Мои горести, как и моя любовь, тяготят тебя не первый день.

– Да что это за несносная манера, – топнула ногой Дженни, и вс„ е„ ожерелье заиграло огнем, точно гнев Дженни перелился в него. – И это называется дн„м свадьбы! Вы бы отходную мне ещ„ почитали. Ну и капризничайте, сколько влезет, обойд„мся и без вас. Подумать только. Состряпали собственными руками всю эту свадьбу, а теперь стараетесь спрятаться в кусты. – Дженни, ради Бога, помилосердствуй! – Да что вы мне суете теперь вашего Бога! О каком милосердии вы говорите? Вы, что ли, были милосердны? К кому? К отцу? К Алисе? Ко мне? Милосердия захотели! Жните, что сеяли.

Круто повернувшись на каблуках, Дженни вышла из комнаты и отдала приказание накрыть стол к чаю, десерт и закуску, к которому обещал привезти жених. Через минуту Дженни забыла о матери и стала любоваться собой в зеркале. Она подошла к столу, взяла в руки золотой портсигар. При дневном свете инициалы из ч„рных бриллиантов, которые понравились Дженни, ярко сверкали, и она разобрала буквы: Т. Б. Дженни усмехнулась:

– А я-то думала, что выкурила папиросы жениха. Придется признаться самой, этот крокодил сразу заметит, что двух не хватает.

Представив шарящие глаза Бонды, Дженни ощутила тошноту. Но размышлять дальше ей не пришлось, так как в переднюю уже входили мужчины, весело смеясь остротам Марто. Пока веселились в зале, пока рассматривали подвенечное платье, пасторша вс„ сидела одна, погрузившись в отчаяние. Почему-то она вспомнила, как была в гостях у лорда Бенедикта, как он подарил ей ожерелье из опалов и бриллиантов, такие же серьги и брошь. Особенно она полюбила эту брошь, часто ею любовалась и носила е„. Она протянула руку к туалетному столику, взяла брошь, поднесла е„ ко лбу и прошептала: