Выбрать свободное небо - Тереза Тур

— Здорово! — Владимир был в восторге.

— Кстати, а кто будет музыку к фильму писать? — осторожно поинтересовался Павел.

— Я только несколько часов назад узнал, что буду режиссером, познакомился со сценаристом — точнее, узнал, кто это… А вы говорите — музыка.

— Музыкальный ряд — это самое главное!

— Кто про что, — рассмеялся Владимир.

— Точно! — Павел протянул ему визитку. — Если надумаете, обращайтесь. Все сделаем в лучшем виде.

— Спасибо, — Владимир понял, что опаздывает, — простите, мне пора.

— Всего доброго. Звоните тогда. И ждите нас завтра на спектакле. Практически в полном составе.

Раскланявшись с Павлом, Владимир решил заскочить на минуту к Марине поинтересоваться, как у нее дела. Точнее, ему было любопытно, как она отреагировала на появление неотразимого Тура.

Марина сидела перед зеркалом, погруженная в свои мысли. Перед ней лежала белая роза. Одна.

Владимир улыбнулся. Действительно, актрису цветами удивить сложно. Букеты после каждого спектакля — это обыденность. А один цветок… Хорошее решение.

— Добрый день, — поприветствовал он Марину.

— Привет, — очнулась она.

— Ты вот умный человек — передала билеты. А я даже не подумал, — покаялся он.

— Ага, — с отсутствующим видом протянула коллега, хотя обычно говорила в ответ какую-нибудь забавную гадость.

Понятно. И тут чувства бурлят. Интересно, а мысли на тему «зачем это мне все надо?» приходят ей в голову или тут все проще?

— Ладно, — проворчал он, удержавшись от того, чтобы пощелкать у нее перед носом пальцами. Знал, что она этого терпеть не может. — Меня тут игнорируют. Пойду гримироваться — и на сцену. Ты-то туда сегодня заглянешь?

— Что ты сказал? — тряхнула головой Марина.

— До встречи на сцене.

— Да, мой Одиссей! — пришла в себя актриса.

— Да, моя Пенелопа, — ответил ей актер.

Глава шестая

Следующим вечером давали Грибоедова. И Владимир был уже Чацким. На спектакль должна была прийти Тереза — и эта мысль не давала ему покоя.

— Володя, не вертись, тебе же лицо, доброе к людям, рисовать невозможно, — ругалась гримерша, старая, огромная как бегемот, с вечной сигаретой в зубах. — Вот попаду кисточкой в глаз — узнаешь, как мешать людям работать!

— Прости, Лялечка! Больше не буду, — каялся актер, но продолжал ерзать в кресле.

— Скипидар в жопе играет? И у тебя, и твоей прима-маринки? — нежно проводя кисточкой по его скулам, продолжала гримерша. Лялечка была гением своего дела, ей было все можно — и она это знала. Ее любимой присказкой было: «Актеров много, а вы попробуйте их морды пригодными для глаза зрителя сделать»… Так что кто был главный, Лялечка давала понять достаточно быстро. Но никто другой и не мог так здорово крокодила в ангела превратить.

Но самое интересное заключалось в том, что те, кто не смог найти общий язык с этой дамой и чересчур болезненно реагировал на ее ненормативную лексику, запах табака и не аристократические манеры, как-то быстро уходили… Не приживались. Равно и те, кто пытался перед гримершей строить звезд Вселенной…

Владимиру же Лялечка нравилась. Хотя он сам не ругался, за своей речью и манерами следил тщательно, не любил, когда выражались другие — особенно молодые актрисы, у которых мат заменял нормальные слова. Но этой бегемотихе было можно. Как-то получалось у нее и в тему, и не обидно, и крайне выразительно…

— Твою нехорошо! — рявкнула Лялечка у него над ухом, и Владимир, наконец, послушался. — Замри, сказала!

— Лютует? — приоткрыла дверь гримерки Марина, уже уложенная, накрашенная, в длинном платье с высокой талией. Вся в буклях и в белом.

Владимир обернулся, чтобы поприветствовать ее — и кисточка попала-таки ему в глаз. Оскользью, но неприятно.

— А я предупреждала! — голос у Лялечки стал счастливым. — Не моргай, говорю, размажешь!

Она аккуратно промокнула салфеткой заслезившийся глаз. Мат смешался с клубами дыма… Красота!

— Я только хотела сказать, — наконец смогла вставить слова Марина, — что из приглашенных гостей не будет гитаристов. Павел сказал, что они уехали куда-то «на чёс», извинялся.

— Чёс — это что?

— Как я поняла, это что-то типа гастролей, только с большим количеством выступлений.

— Понятно. И что?

— Вместо гитаристов появится сестра Павла с супругом. Елена, про которую нам рассказывали. А знаешь, кто у нее муж?

— Волшебник, — пробурчал Владимир.

— Нет, дипломат. Какая-то важная шишка в посольстве во Вьетнаме. Они сейчас в отпуске в стране. Павел спрашивал, не против ли мы с тобой, что будет такая замена…

— Какой вежливый! — громогласно объявила Лялечка, отступая назад и любуясь на дело рук своих. — Эх, Володя! И зачем ты такой красивый? Нет, актер таким быть не должен, иначе гримеры зачем… Без хлеба останемся.

— Будете старить и шрамы рисовать, — ответил Владимир уныло. Он не любил замечаний о своей внешности. Ему все казалось, что отбирают его не за талант, а из-за внешних данных. «Безукоризненная лепка скул», будь она неладна…

— Не кокетничай, тебе не идет… Так, смотри внимательно: все нравится? Всем доволен?

Он кивнул, и Лялечка величественно удалилась.

Марина исчезла еще раньше, и он остался, наконец, один. В огромном зеркале отражался мужчина. Красивые черты лица, серые холодные глаза… Серый фрак, кипенно-белый шейный платок. Только в этом отражении он пока не мог разглядеть Александра Андреевича Чацкого — в этот вечер давали «Горе от ума». Пока он видел лишь актера Зубова, который никак не мог успокоиться.

Однако сделать это было необходимо. Нет ничего хуже, чем выходить на сцену, когда тебя захлестывают собственные эмоции. Настоящие, реальные чувства, выплеснувшиеся на зрителя во время спектакля — это некрасиво. Страсть, что обуревает тебя на самом деле, страсть, которую ты не в силах обуздать и скрыть — это гибельно для действа. Почему? Да потому, что все настоящее выглядит на театральной сцене ненатурально. Явным перебором.

Он несколько раз глубоко вздохнул, приказывая себе успокоиться. Он же не мальчишка, чтобы так реагировать. Так нельзя… Надо всмотреться в зеркало и найти там, в своих отражениях Чацкого — русского аристократа, умного, наблюдательного, язвительного. Человека, который посчитал, что его ум и превосходство над остальными дает право поучать всех и насмешничать. И делать это безнаказанно… А так, увы, не бывает. Так что «карету мне, карету…».

Прозвенел звонок. Потом еще и еще. Он вышел из гримерки и отправился на сцену, чтобы прожить чужую жизнь. Прожить ее так, чтобы все поверили, что все взаправду: и его любовь, и его метания, и его «горе от ума».

Этим же вечером в театр выбрались приглашенные Туры в полном составе. Прибыли они впятером: собственно Тереза, ее муж Александр. Дядя Павел. Тетя Елена и ее супруг — дипломат. Все, за исключением Александра, пребывали в благодушии, а вот муж Терезы был крайне раздражен и скептически настроен:

— Театр уж полон, ложи блещут! — саркастически произнес он, входя в зал. — Я, право слово, сомневаюсь, что нам будет представлено что-нибудь мало-мальски приличное.

— Александр! — улыбнулась своему мужу Тереза, — нас пригласили. Отказываться было невежливо. К тому же этот театр не так плох.

— В любом случае, — добавила Елена, что томно оперлась на руку представительного господина, — выбраться из дома — это такое счастье. Правда, Слава?

— Точно, Леночка, — отозвался дипломат, нежно улыбаясь жене. — Важен настрой. Если ты хочешь увидеть что-нибудь прекрасное, ты увидишь!

— Все верно! — поддержал его Павел. — Театр — это прекрасно! А этот спектакль — нечто чудесное, я уверен.

Он взял под одну руку Терезу, под другую — сестру и отошел с ними от бурчащего Александра, который высказывал свое недовольство по поводу и без повода с того самого момента, как сошел с поезда на Ленинградском вокзале в Москве.

Тереза относилась к поведению мужа философски, а вот Лену его манеры жутко бесили. И она не могла сдержаться, что было странно для человека, работающего в дипломатическом корпусе. Но на ее мужа — консула Российской Федерации во Вьетнамской республике — было можно оставить даже Александра. Муж Елены вообще на всех влиял благотворно.

Поэтому Павел повел дам через весь зал перед тем, как усесться в первом ряду партера, куда у них и были пригласительные.

— Девочки! — торжественно объявил он. — Я, кажется, влюбился!

— Замечательно! — обрадовалась Тереза.

— Твоя новость устарела, — отрезала сестра. — Все это поняли по той корзине с цветами, которую ты приволок на спектакль. Когда ее затрамбовывали в машину, я подумала, что нам придется вызывать еще одну, чтобы не идти пешком.