Избранное - Мулуд Маммери

— Вот так, — сказал Башир.

Она перестала отбивать ритм, зашептала тихо, так что едва можно было разобрать:

— Ну что ж ты молчишь, мое сердце?

Она не закончила куплета. Увидела, как его бескровные пальцы сжали слоновую кость, как лезвие точно нацелилось сверху вниз, как взгляд Башира ушел куда-то далеко. Он нежно прижался губами к глазам Итто, и под левой грудью, как раз там, где едва билось ее сердце, она услышала прикосновение… Сначала легкое, потом все сильнее, больнее, наконец просто невыносимое. Сама не зная как, она в одно мгновение вырвалась. Встала, руки ее упали как плети, глаза сделались огромными. Башир остался лежать. Вид у него был усталый. Нож тускло поблескивал далеко от него, в углу шатра.

— Ты с ума сошел?

Он поднял на нее тяжелые веки.

— Но ведь это было бы хорошо, — сказал он.

Она растерянно огляделась вокруг. Ее бледное лицо залилось краской. Она слегка дрожала, и от этого ее длинные юбки колыхались. Башир все так же неподвижно лежал на подушках. На улице Моха все напевал песенку Итто: «Ну что ж ты молчишь, мое сердце?»

Она села, положив голову Баширу на плечо, и заплакала. Башир слышал, как она говорила сквозь слезы:

— Прости меня! Я правда этого хотела, но не думала, что это должно случиться сегодня… когда… в тот самый день… накануне моего обручения…

— Это неважно, — сказал он. — Я просто думал, что так будет лучше.

Он взглянул на часы:

— Уже полночь! Тебе пора ехать к матушке.

Она все еще рыдала, прижавшись к его груди. Потом поднялась, неловко, тяжело, словно опьянев от сна. Башир позвал:

— Моха!.. Можешь взять нож… он мне больше не нужен.

Праздник продолжался весь следующий день. Родственники жениха прибыли торжественной процессией, они несли красный с зеленой звездой флаг Марокко. Семь раз женщины обошли шатер Итто, а потом водрузили флаг в самом его центре. Всю ночь нескончаемо звучали ахиды[70]. Итто не пропустила ни одного танца, танцевала всю ночь. Башир тоже участвовал в хороводе, но далеко от нее. И тоже не пропустил ни одного танца. Танцевали до рассвета. К утру все, словно пьяные, валились с ног и укладывались на земле где попало. Оставался лишь маленький круг самых неутомимых, но и он постепенно начал распадаться, танцоры, особенно мужчины, стали расходиться. Баширу казалось, что руки его, будто чужие, все бьют и бьют по натянутой коже бубна. Глаза его смотрели, ничего не видя. Люди, танцевавшие с ним, казались ему марионетками, повторявшими без устали все те же неторопливые и размеренные движения. С губ их, казалось, готов был сорваться страшный крик. Временами на женских платьях вспыхивали вдруг отблески пожара, и опять все тонуло во мраке. Невыносимая тяжесть навалилась на веки Башира, огромные каменные глыбы давили ему на плечи, а руки все били и били по бубну, откликавшемуся скорбью. Ну конечно, это похоронная процессия. Он, Башир, идет во главе ее. Итто умерла. Он видит всполохи ее платья на ветру. Итто умерла, вот она — мертвая, с открытым ртом. А голоса тянут и тянут все ту же монотонную тихую мелодию. Ночь это или день? Вокруг бело и тускло. Шествие плывет не спеша. Кладбище, верно, далеко. Башир все идет и идет, на ветру полыхает платье Итто, и все стонут, жалуются голоса. Когда же они придут?.. К могиле… к смерти… смерти Итто?..

— Спишь, брат?

Моха разбудил его, подтолкнув локтем. Он открыл глаза. Руки его снова исступленно застучали в бубен, и он стал повторять вместе с другими:

Ну что ж ты молчишь, мое сердце?

Блестящие глаза Итто отрешенно смотрели мимо него, куда-то далеко, где над горами занималась белая заря нового дня. В этот день оба они не сомкнули глаз. Итто была очень предупредительна со своими будущими свекром и свекровью. Весь день не отходила от них. С утра приготовила мелуи[71], любимое блюдо отца Рехо, потом, подложив под их старые кости подушки, села оберегать их сон, не давала шуметь ребятишкам, отгоняла собак. Каждый раз, как она проходила мимо отца Рехо, задевая его складками своих длинных юбок, он довольно и радостно улыбался: скоро эта девушка, такая красивая, такая заботливая, войдет в его шатер. Подружки говорили: «Счастливая!» А мужчины поздравляли родителей Рехо. С Баширом за весь день она и словом не обмолвилась.

Солнце уже опять клонилось к горизонту, когда родители жениха и гости собрались уезжать. Они договорились встретиться через месяц, после уборки урожая, чтобы отпраздновать свадьбу. И скоро в шатре не осталось никого, кроме Башира, Итто, ее родителей, Мохи и старой Туды.

Башир сказал:

— Дорогие хозяева, да ниспошлет вам аллах полное благополучие и да будет благословен этот союз! Настало нам время расставаться, мне пора уезжать.

Все стали уговаривать его погостить еще, все, кроме Итто. Она сидела молча, взгляд ее скользил мимо него.

— Нет, — сказал Башир, — друг уезжает в радости, если друзья его счастливы.

— Тогда оставь нам свой адрес, — сказал отец Итто. — Мы напишем тебе, на какой день будет назначен праздник.

— Я не знаю, где я буду через месяц, — сказал Башир.

Моха засмеялся:

— Ученые и богатые люди все равно что бродяги: у них ноги не связаны путами.

— Пределы аллаха необозримы, — сказал Саид, отец Итто.

Каждому из них Башир протянул негнущиеся, сложенные вместе пальцы.

Потом подошел к Итто.

— Живи с миром!

— Я поеду с тобой.

Причитавшая Туда замолкла. Старый Саид перестал кашлять. Во взгляде матери, устремленном на Итто, сквозили гнев и изумление. Один Моха хитро улыбался. Башир ничего не ответил, а Итто сказала:

— Да, да. У меня ведь еще целый месяц до свадьбы.

Башир так ничего и не ответил, только отложил твой отъезд на завтра.

Солнце упало за горы. Кровавый шлейф его померк. В той стороне осталось лишь неяркое лиловое сияние. Вскоре по всему нагорью рассыпались крохотные огоньки. Время от времени доносился собачий лай, приглушенный расстоянием. Взобралась на небо луна — будто огромный кусок ржавого железа выплыл на голубое озеро. Растянувшись на глыбе древней лавы, поодаль от шатра, Башир следил, как луна пересекает дорогу звездам. Рядом стояла машина, и ему подумалось почему-то, что это огромный прилегший отдохнуть зверь. Собаки, проводившие его сюда яростным лаем, теперь вернулись и опять носились вокруг шатра. А ведь только что вот здесь, на этом самом месте, был праздник. Звуки, краски, крики, горделивые профили, миловидные лица, хриплые голоса мужчин и тоскливые, заунывные песни женщин — все это будто вновь оживало в ночи. Баширу хотелось бежать отсюда.

В шатре все спали. Не стоило их будить. Он уже простился со всеми. Собаки полают и перестанут, как только машина скроется в ночи.

Он встал и осторожно пошел по направлению к темной машине, тускло поблескивавшей на дороге. Ноги его скользили по круглой гальке, сандалии из ремешков не спасали от колючек. Он ощупью влез в машину. Кедры отбрасывали на нее густую тень. Он включил зажигание, посмотрел, сколько осталось бензина: тридцать литров. Можно уехать довольно далеко, во всяком случае до ближайшей колонки. Он нажал на стартер, мотор застучал, словно дождь забарабанил по стеклу. Башир осторожно вывел машину на дорогу.

По обеим сторонам ее, будто почетный караул, стояли высокие прямые кедры. Дорога утопала во тьме. Лучи от фар, казалось, открывают одну за другой трубы огромного органа, они расцвечивали кружево кустарника, клином врезались в чащу, а на поворотах снова отдавали лес тьме. Но вот лучи уткнулись в небо. Машина выехала в долину Зайан, утопавшую в лунном свете. Дорога стала лучше, и Башир уже собрался прибавить скорость. Нога его сильнее начала давить на акселератор, как вдруг резким движением он нажал на тормоз. Пронзительный скрежет нарушил безмятежное молчание ночи. Машина вздрогнула всем корпусом, словно ее свела судорога; колеса, яростно завизжав, остановились.

На заднем сиденье кто-то зашевелился, Башир оглянулся.

— Я лучше сяду вперед, — без всякого предисловия спокойно сказала Итто.

— Что ты здесь делаешь?

— Я знала, что ты уедешь ночью. Никто не видел, как я вышла из палатки и легла здесь.

— Но ведь завтра…

— О! Завтра… ведь все равно я бы уехала… с тобой… одна… с кем-нибудь еще…

— Ты с ума сошла! Ведь теперь у тебя есть муж.

— Ты тоже так думаешь? Что ж! Успокойся, да и вообще напрасно все беспокоятся! Я его не брошу. Через месяц. Нет, через двадцать девять дней я к нему вернусь. Ему хватит меня на всю жизнь… его или мою. Двадцать девять дней! Разве это такая уж высокая цена?.. За всю-то жизнь?..

— Он ведь может тебя бросить!

— Вот было бы хорошо! — сказала она.

Открыв дверцу, Итто пересела вперед. Она забилась в самый угол, подальше от него.

— С тобой ли, с другим ли…