Избранное - Мулуд Маммери

— С тех пор как он здесь, — сказал капитан, — он все время толкует нам о том, что такое революция, и не какая-нибудь, а наша. Раза три-четыре он уже пытался объяснить мне, почему я восстал против колониализма. И все время повторяет: «Конечно, это не мое собачье дело, это ведь не моя революция, а ваша». Но тут же все начинает сначала… И что алжирская революция собой представляет, и что нам надо делать, и какие нам грозят опасности, и каких негодяев следует опасаться, и почему их надо расстрелять. Давно уже я ищу кого-нибудь, кто бы ему в свою очередь мог рассказать об алжирской революции… как мы ее понимаем. Сам-то я пытался, но мне это, признаться, не по силам. Позвать его?

Вскоре перед Баширом предстал высокий солдат с изможденным лицом, заросшим огромной бородой, с горящими глазами апостола, которому не терпится умереть во имя его бога.

Капитан встал.

— Доктор, познакомься, это…

Он заколебался.

— Юбер, — сказал «апостол».

— Юбер, позволь познакомить тебя с братом Баширом. Он врач.

— Я не болен, доктор, — сказал Юбер, — а если и болен, то такой болезнью, от которой вам меня не вылечить.

— Все так говорят!.. А мне тем не менее всегда удавалось уничтожить если не болезнь, то по крайней мере больного.

Оба засмеялись.

— Мне не к спеху, — сказал Юбер.

— Это потому, что вы молоды, но это пройдет… В вашем возрасте есть веские основания держаться за жизнь… Не хотите же вы умереть, не увидев снова Францию?..

— Францию? Это зачем же?

— Вам это известно лучше, чем мне. Не знаю… ну хотя бы ради бифштексов с картошкой, ради бокала «Божоле», ради собора Парижской богоматери, ради театра «Старая голубятня», ради мостов над Сеной… Да просто ради самой Франции. Когда-нибудь да кончится война?

— Вернуться во Францию? Тоже придумал!.. Это ничего, что я с тобой на «ты»?.. Во Франции больше нечего делать.

— Ну вот что, — сказал капитан, поднявшись, — оставайтесь во Франции, а у меня в Лараше дел хватает.

Башир испытывал сложное чувство, слушая этого парня. Сам-то он очень рассчитывал на то, что вот кончится война и он опять обретет, вновь увидит все, что перечислил французу.

— Ты коммунист? — спросил он.

— Если бы я был коммунистом, меня бы здесь не было.

— Почему?

— Потому что коммунисты помогают только тем революциям, которые они сами контролируют.

— Дай пять… Не понял? У нас так говорят. Это значит, я с тобой согласен, ты прав. Мы с тобой похожи.

— Потому что я не коммунист? Это не оригинально.

— Нет… Просто я хочу сказать, что ты парень в моем стиле.

— А меня это, знаешь, почему-то мало волнует.

— Ты из породы тех, кто ухитряется проигрывать сразу на двух досках.

— О! Проигрывать… проигрывать! Все зависит от того, что ты называешь «проигрывать»… По мне, лучше тот, кто проигрывает сразу на двух досках, чем тот, кто выигрывает на всех.

— С такими романтическими воззрениями быть тебе несчастным всю жизнь.

— Я-то ладно… а вот как другие? Те, ради кого я работаю?

Башир подумал: «Ему бы жить во времена Иисуса Христа — ни дать ни взять апостол».

— Ну а что ты будешь делать после войны?

— Это от вас зависит.

— От нас?

— Да. Если вы сами осуществите вашу революцию, я останусь с вами и буду работать на всю железку. Если же вы отдадите ее буржуям, как все остальные…

— Кто это остальные?

— Все другие африканские страны. Так вот, если это произойдет, старик… макаш[65]… спасибо, с пламенным приветом…

— Отправишься делать революцию куда-нибудь еще?

— А почему бы и нет? Куда-нибудь еще…

— Например, во Францию? — Сказав это, Башир тут же раскаялся, поняв, что допустил не только оплошность, но и бестактность. — То есть я хотел сказать… — попытался он исправить ошибку.

— Думаешь, ты меня обидел? — сказал Юбер. — Если бы у меня еще оставалась хоть капля этой мелкобуржуазной чувствительности, ты бы не увидел меня здесь… Нет, не во Францию… Во Франции уже не может случиться ничего подобного. Французы уже все познали: войну, мир, немцев, англичан, религиозные войны, продовольственные карточки и такое изобилие жратвы, что сдохнуть можно. Они совершили либо перетерпели три или четыре революции, выиграли войны, проиграв всем в сражениях. Их ничем не удивишь, потому что человечество не способно пережить ничего такого, что уже не фигурировало бы в истории Франции. Французы ни от кого ничего не ждут: их будущее в их прошлом.

— Ты говоришь о буржуях?

— Нет, — сказал Юбер, — обо всех. Пролетарии еще хуже буржуев, и у них нет даже того оправдания, что они защищают свои привилегии и свой комфорт. Гангрена капиталистической системы и их поразила. На вот, полюбуйся, чем занят французский народ.

Он вытащил из заднего кармана брюк тщательно сложенную толстую газету и бросил ее на стол. Башир прочитал напечатанное большими красными буквами название газеты — «Репюбликэн».

— Это выходит в моем городе, — сказал Юбер, — и мне ее регулярно присылают, но я уже не могу этого читать, меня тошнит. На, почитай… все равно что, наугад… очень поучительное чтиво!

Башир не спешил открывать «Репюбликэн».

— Вот, пожалуйста, — сказал Юбер, взяв газету, — три страницы спорта, страница комиксов, там и «Муссон» в облегченном и пригодном для быстрого пищеварения виде, вроде как таблетки для аппетита, и «Мудрый Косинус», и роман с продолжением «Прощения нет» — от одного названия обрыдаешься. Остальное — преступления, скабрезные сплетни, объявления, а в виде основополагающей статьи — глубокомысленный текст на тему «Пробуждение „третьего мира“». Это я прочитал: три пошлых анекдота из личной жизни трех африканских лидеров, заявление министра по делам французского сообщества и описание рынка в Котону.

Тонкие руки Юбера небрежно комкали шелестящие газетные листы.

— Думаешь, я преувеличиваю? А ты посмотри сам: ненормальный убил полицейского комиссара, украинскую бухгалтершу приговорили к смертной казни, грандиозное свершение в честь СПА (черт его знает, что значит СПА), национальный чешский балет, новости в казино, автомобильные гонки.

По мере того как он делал эти открытия, его глаза великомученика разгорались все сильнее.

— «Panem et circenses»[66] — вот что требует этот народ, остальное не его печаль. Что до политики, народ выбрал депутатов, пусть занимаются политикой и пусть отвяжутся. Народ пытаются усыпить формалином. А он жаждет морфия, чтобы вовсе обалдеть и не воспринимать никаких гадостей. А кто больше всего разъезжает в период летних отпусков? Все тот же пресловутый простой народ. Стоит начаться лету, как от этого самого народа нигде спасу нет. А почему? К солнцу они рвутся? Как бы не так! Солнце солнцем, но суть в том, что, когда сматываешься в отпуск, отделываешься от всех своих забот и можно послать к чертовой матери всякие там терзания о смысле жизни.

Над ними протопал часовой, одуревший от недосыпа. Его пошел сменить другой солдат, который только что проснулся и еще не протер глаза. Где-то далеко прострекотала автоматная очередь.

— У нас тоже, — сказал Башир, — люди охотно ищут спасения в мечте, в голубой сказке, в приукрашенной истории прошлых времен.

Юбер, казалось, не слышал его.

— Уж коли человек отказался быть кузнецом своей собственной судьбы, ему остается одно — увильнуть от действительности, зарыться в вымысел.

Вдруг, увидев что-то в газете, он разразился безумным хохотом:

— Ну, что я тебе говорил? Прочти вот это, нет, ты только прочти!

Башир не шелохнулся, и тогда Юбер прочитал сам:

— «Ассоциация охраны памятников старины французского Севера…» Слышишь? «…Чтобы отдохнуть от своей кипучей деятельности, господин Пьер де Клезантен регулярно выезжает из Б. в В. Недавно он снова председательствовал на заседании Ассоциации охраны памятников старины французского Севера, в которую входит пять тысяч платежеспособных членов…» Платежеспособных — вот в чем суть! «Ассоциация ставит перед собой цель охранять все, что представляет историческую ценность: старые фермы, старые замки, содержание которых не под силу их владельцам. Так, например, какая-нибудь оконная рама эпохи Ренессанса может быть спасена, даже если само здание должно быть перестроено».

— А я люблю старые дома, — сказал Башир.

— Значит, ты любишь Францию. Франция — это и есть старый дом, музей всякого старья, где просто нечем дышать. Вот что такое Франция…

— А я там не задыхаюсь, — сказал Башир, — мне даже кажется, что там легче дышать.

— Тогда почему же ты дерешься против нее?

— Я дерусь не против нее.

— Ты нелогичен… А ведь логика, Декарт, прямолинейные рассуждения — все это должно тебе нравиться, раз ты любишь Францию! Прекрасно! Раз уж ты любишь доброе вино, изысканные блюда, ПМЮ, велосипедные гонки «Тур де Франс», старые дома, кавалеров Почетного легиона, духи «Шанель», никчемную, с душком литературу, наших хорошеньких девиц, «Марсельезу» и газету «Канар аншене», раз уж ты любишь все это — валяй люби, люби свою Францию!