Изгнание из ада - Роберт Менассе

И вот теперь Виктор снова жил в окружении парней, хоть и не в одной комнате, но совсем рядом и без всякой защиты, они могли внушить ему что угодно… Нет! Это слишком сильно сказано. Однако приходилось держать ухо востро. Быть начеку, не то и в этом мужском сообществе мигом снова навяжут роль Марии. Или еще того хуже, он сам возьмет ее на себя. Есть у него такая предрасположенность. В отношении мужчин он страдал ярко выраженным комплексом неполноценности, ужасно боялся физического насилия со стороны подростков, с которым познакомился в интернате, холодного презрения, какое выказывал своему мягкотелому сыну родной отец, заносчивого всезнайства соседей по ЖТ, а потому видел в самоуверенных феминистках, противостоявших мужчинам, чуть ли не свою личную освободительную армию. Эти женщины встречались ему повсюду — на лекциях и семинарах в университете, в столовой, в студенческих кафе, да и в ЖТ тоже, в рабочих кружках или на ужинах, когда эти товарищи женщины приходили в большую общую кухню на Винцайле. Восхищение ими не только наполняло его надеждой, почти злорадством, а в известной степени предчувствием освобождения, как он говорил, но в известной степени еще больше осложняло дело: ведь его страх перед мужчинами, как он волей-неволей себе признался, коренился, пожалуй, еще и в том, что ему до сих пор не представилось случая доказать свои мужские качества. Знакомясь в университете с женщиной — с «товарищем», а не с «товарищем», так с «коллегой», — он рисовал себе, каково это — быть ею любимым, иметь разрешение прикасаться к ней, ложиться с ней в постель, сидеть за завтраком напротив нее, но никаких поползновений соблазнить ее не делал. Вдруг она подумает, что он считает ее просто объектом? А создавать такое впечатление ему ни в коем случае не хотелось. В этом плане он успел стать ярым феминистом. Только вот как окажешься в постели с женщиной, если ничем не сигнализируешь ей о своих намерениях? Когда-нибудь, наверно, одна из этих сильных, уверенных в себе женщин сама скажет, что хочет с ним в постель. Для женщины это допустимо. Даже рассматривать его просто как сексуальный объект. После многотысячелетней истории патриархата такой поворот вполне оправдан. А потом — вдруг он потерпит неудачу? С мужчинами он не мог держаться на равных и, наверно, с женщинами тоже будет несостоятельным как мужчина. Эта мысль, этот страх делали его еще большим феминистом.

Виктор со всеми его проблемами и сомнениями оказался в ЖТ устроен как нельзя лучше. Субботний день на Винцайле отводился работе в кружках по интересам. Каждую субботу около полудня группа студенток и студентов собиралась на кухне ЖТ, чтобы сообща читать и обсуждать Вильгельма Райха[41]. За основу взяли книгу «Функция оргазма». Работу соединяли с длинным общим завтраком, чтобы (как говорил Вернер Абляйдингер, внесший это предложение) придать совместной теоретической работе «оттенок чувственности». Уже несколько недель все замечали, что кое-кто из участников, раньше регулярно посещавших эти собрания, перестал появляться. Последние две недели девушки вообще не приходили, и Фридль Виснер высказал предположение, что «освоение психоаналитических категорий, вероятно, приводит к тому, что с женщинами, с которыми нельзя переспать, уже и разговаривать невозможно».

В эту субботу обитатели жилтоварищества впервые собрались на общей кухне для обсуждения Райха в собственном кругу, и «Функция оргазма» стала темой местного, чисто мужского завтрака. А завтрак получился скудный. До сих пор приходящие участники приносили с собой свежий хлеб, ветчину, сыр, яйца, апельсины, чтобы выжать сок, и фрукты, но на сей раз никто не пришел, и из еды были только черствый хлеб, масло да кофе. Фридлю Виснеру особенно недоставало коричных булочек, какие раньше всегда приносила Анна, и он вызвался сбегать в булочную. Впрочем, по булочкам никто, кроме него, не тосковал. Виктор пил кофе, черный, и предложил, чтобы Фридль, раз уж он собрался в булочную, купил еще и молока; он выкурил на голодный желудок сигарету и опухшими глазами посмотрел на остальных. Обстановка как в семье перед разводом: не важно, сколько еще протянет брак. Все всё знали друг о друге, чувствовали себя как дома и были вконец несчастны.

Вернер Абляйдингер был высокий, стройный двадцативосьмилетний мужчина с круглым, похожим на картофелину носом, совершенно не вязавшимся с его пронзительным взглядом, твердым ртом и острым подбородком. Свои прямые черные, всегда чуть сальные волосы он причесывал на косой пробор, который каждое утро являл собой идеально ровную линию, будто след секиры; позднее, правда, Вернер, проводя рукой по волосам, немного нарушал прямизну, и тогда казалось, будто рубец наконец-то зарастает. Уже не один год он писал диссертацию на философскую тему, но пока что росла только гора выписок из литературы, и по начитанности никто в кружке за ним угнаться не мог. Однако все мысли и идеи, загоравшиеся в голове Абляйдингера, мгновенно превращались в пепел, как только он обращался к книгам. Он мог часами говорить на любую тему, причем «на прочном фундаменте», сиречь с многочисленными сносками, перекрестными отсылами, библиографией и цитатами. Вдобавок в нем было что-то монументальное, однако как монумент он символизировал антитезу собственным притязаниям — мемориал тщетности, памятник непонятному смыслу, возвещавший о бессмысленности всякого стремления и учебы. Научную литературу он проработал с таким самозабвенным рвением, что мог устроить научным категориям смотр, как генерал своим полкам. По его приказу одни поворачивались налево, другие — направо, третьи устремлялись вперед, четвертые окапывались, а иные дезертировали и бежали домой, в миф. Ощущение бессмысленности, которое донимало его снова и снова, делало его слабым, хилым, и по этой причине он, философ, заинтересовался психоанализом. Виктор восхищался невероятной начитанностью Вернера, но в глубине души тем не менее, пожалуй, презирал его как неудачника. И порой держался с ним агрессивно, когда тот в рабочем кружке слишком уж вникал в детали и, по мнению Виктора, «только все тормозил».

А вот выказывать агрессивность по отношению к Хартмуту Райхлю Виктор остерегался. Хартмут был моложе Вернера, двадцать два года, примерно двумя годами старше Виктора. Он изучал психологию, имел огромную шапку курчавых волос, очки в никелевой оправе, колючий взгляд, узкий острый нос, на тонких губах застыло выражение вечной насмешки и высокомерной иронии. Никто понятия не имел, обладает ли Хартмут хотя бы приблизительно такой же начитанностью, как Вернер, и возможно ли это вообще, но Хартмут блестяще умел в любой ситуации, в любой дискуссии создать впечатление, будто у него есть в запасе кое-что еще, незнакомое и неведомое остальным, а ведь они тоже вполне бы могли это прочесть, если б читали нужные книги. К примеру, если он читал Вальтера Беньямина[42], то не главные произведения — их содержание так и так узнаешь из обсуждения, — а малоизвестные работы, посредством которых доказывал, что все остальные имели не более чем популярное представление о Беньямине и оттого по-настоящему этого автора не понимают. Стоит ли удивляться, что Хартмут говорил Виктору «Ты читаешь не ту книгу!»— даже когда Виктор читал книгу, которую сам же Хартмут с иронической усмешкой всего несколько дней назад усиленно рекомендовал. Если Вернер в учебе был собирателем, то Хартмут — охотником. Он уничтожал каждого, кто в дебатах становился ему поперек дороги. Горе тому, кто дерзнул его критиковать. Он трактовал это как симптом подспудной, направленной против него агрессии, причины и подоплеку которой нужно немедля аналитически вытащить на поверхность. Умел ловко заставить всю группу обсуждать критика, а не его критические замечания. Оттого-то повсюду, а уж по меньшей мере в этом жилтовариществе он пользовался свободой чудака. Если агрессивным называли его самого, он заявлял, что агрессивен только в смысле латинского aggredere, сиречь подходить, подступать к чему-либо, что, по Вильгельму Бушу, равнозначно здоровой жизненной позиции. И сразу же наносил ответный удар и характеризовал тот факт, что его упрекнули в агрессивности, как симптом «гнилой эмоциональности» и затевал дискуссию с целью разъяснить невротическую подоплеку означенного упрека. Поэтому его давно уже перестали упрекать в агрессивности. Он страдал от депрессий, хотя это становилось понятно, только когда узнаешь его получше. На первый же взгляд Хартмут, по выражению Фридля Виснера, казался однозначно «маниакально-репрессивным».

Двадцатитрехлетний Фридль Виснер был упитанный юноша из тех, кто в молодости выглядит старше своих лет, а в годах — моложе, благодаря чему в известных обстоятельствах можно не трудиться быть тем, кто ты есть. Пухлый и мягкий телом, он не дал Райхлю повода обнаружить свой телесный панцирь и таким манером ловко уберег себя от иных проблем. Сын университетского профессора истории, Фридль, как и Виктор, учился на историческом и относился к знаниям и образованию довольно цинично, однако ему хватало ума присутствовать на дискуссиях рабочих кружков, а вместе с тем без особого напряга переваривать услышанное точно так же, как коричные булочки. То, что задевало его ум, он носил с собой, вроде как бедра и живот. И определенным опытом располагал. Его отец пятнадцать лет работал над своим академическим опусом, стало быть, ребенком Фридль имел не отца, а этакое чудовище, которое обитало в книжной пещере, позднее, когда Фридлю сравнялось лет пятнадцать-шестнадцать, отец вышел из пещеры, преподал сыну так называемый ускоренный курс искусства библиографии, чтобы затем регулярно, «вооружив» его каталожными карточками, посылать после школы в Национальную библиотеку. Когда Фридль закончил школу, научное детище его отца, помесь энциклопедии с исследовательским трактатом по истории староавстрийского морского флота, как раз вышло в свет. Не что-нибудь, но именно история морского флота. Австрийского морского флота. Фридль только посмеялся с мягкой иронией. «Когда детей посылают с каталожными карточками в библиотеку, в итоге получается буржуазная наука», — сказал он. Виктор был очень многим обязан Фридлю. Прежде всего как студент-историк. Фридль рассказал ему о каверзных отцовских вопросах и идиосинкразиях, и Виктор сумел благополучно взять барьер, каковым безусловно являлся профессор Виснер. На экзаменах отец Фридля любил твердо знать, что студенты вызубрили его труды не больше и не меньше как наизусть. Чтобы это проверить, он формулировал как вопрос начало той или иной фразы из своего лекционного курса, ответом же должна была стать вся затверженная наизусть фраза. Подготовленный Фридлем, Виктор выдержал экзамен у профессора Виснера, так как сумел ответить на вопрос: