Тигры в красном - Лайза Клаусманн

Дочь вырвалась и бросилась к гавани. Он позвал ее, но она не обернулась. Почему-то снова вспомнился телефон, звонящий в доме на Трейлл-стрит, и холод трубки, прижатой к уху. Он помедлил пару секунд, а затем быстро пошел следом, расталкивая окликавших его гостей.

У дальней стороны лодочного сарая на фоне фиолетового неба он разглядел силуэт в уличном душе. Услышал, как вода бежит по трубам, — Ник, должно быть, в душе, это означало, что она пьяна.

Когда глаза привыкли к темноте, он увидел еще кое-кого — Эд, прижавшись к деревянным рейкам, заглядывал в щель. Хьюз замер. Он почувствовал, как что-то взрывается в крови, как немеют конечности, как сдавливает легкие. Внезапно на причал выскочила Дейзи, Хьюз увидел, как она остановилась на дорожке. Забормотала что-то монотонное, и Эд обернулся на ее голос. Хьюз знал, что должен сдвинуться с места, сделать что-то, но ноги отяжелели.

Дети уставились друг на друга, точно разговаривали на тайном, безмолвном языке. Он услышал, как Ник напевает в душе, приятная мелодия, звучавшая сегодня вечером.

Затем Дейзи позвала мать.

До Хьюза донесся голос Эда:

— Любопытство кошку сгубило.

Мускулы напряглись, скрутились в узел.

— Она узнала, что хотела, и воскресла, — ответила Дейзи.

Хьюз увидел, как Эд наклонил голову, так же как тогда — после того, как Хьюз его ударил.

— Ты что же это, подглядываешь за моей матерью, Эд Льюис? Ты что, маньяк секса? Как мистер Уилкокс?

— Молчи о мистере Уилкоксе.

Голос мальчика звучал жестко и спокойно, в нем не было той насмешки, с какой он говорил с Хьюзом. Он будто… Защищался? Обижен? Хьюз не мог подобрать определение.

— Те спички… — сказала Дейзи, — из «Приюта»…

«Приют», спички, шериф. Будто открылся засов, Хьюз почувствовал, что его мускулы расслабились, сорвался с места:

— Дейзи, отойди от него.

Дочь поспешно отступила, услышав его голос. Эд повернулся и посмотрел на него, он словно даже обрадовался, точно ждал его. Хьюз схватил мальчика за руку и потащил за собой на пляж. Он выкручивал его руку, чувствуя, как молодые мускулы, сухожилия и кости сопротивляются давлению, и на миг подумал, не сломать ли ее. Не без удовольствия вообразил этот хруст, изумленное лицо Эда. Он чувствовал свою победу. Но в отдалении слышались голоса гостей, поэтому Хьюз слегка ослабил хватку и придвинул свое лицо как можно ближе к Эду. Он чувствовал запах своего дыхания, алкоголя, в тесном пространстве между ними.

— А теперь послушай меня. — Хьюз задыхался. Голова зудела от пота. — Я знаю тебя. Я знаю, что ты такое. — Он пытался восстановить контроль над дыханием. — Да, знаю. — Он снова жестко выкрутил руку мальчика. — Если ты еще хоть раз подойдешь к моей жене, если ты хоть раз посмотришь на мою дочь так, как смотрел сейчас, если ты хоть дыхнешь в их сторону так, что мне это не понравится, однажды ночью я дождусь, когда ты заснешь, приду к тебе в комнату и сломаю тебе шею, а потом скажу, что ты упал с лестницы, когда ходил во сне. — Хьюзу показалось, что в глазах мальчика мелькнуло сомнение, точно он обдумывал угрозу. — Мы поняли друг друга?

Он увидел, что мальчик слегка дрогнул, всего лишь дернулся уголок рта и сузился глаз. Должно быть, он делал ему больно. Хьюз начал выпрямляться, уже готовый его отпустить, послание доставлено, но Эд придвинулся к нему, приблизил губы к уху.

— Это исследование, — зашептал мальчик. — Фрэнк Уилкокс и девушка. Моя мать и мистер Фокс. Тетя Ник и тот трубач. Я видел их.

Энергия покинула Хьюза, в кожу будто воткнулись иглы. Он слышал дыхание мальчика.

— Я же говорил вам, — продолжал тот, — никто не говорит то, что в самом деле думает. Все это ненастоящее. — Эд отодвинулся и посмотрел на Хьюза, будто в самом деле хотел, чтобы тот что-то понял. — Я думаю… я пока не знаю… но мне кажется, это неправильно.

Хьюз испугался, что потеряет сознание, он отпустил мальчика. Эд выпрямился, растер руку, которую сжимал Хьюз. Он вглядывался в его лицо, пытаясь отыскать что-то, потом едва заметно кивнул и медленно побрел прочь, в сторону продолжающегося веселья. Хьюз стоял, вросший в землю. Он слышал смех. Видел подмигивающие огни яхт в заливе. Слышал гудение мачт. Труба стенала в ночи. Он закрыл глаза.

Он не знал, как долго так стоял, ни о чем не думая, его разум был спокоен и пуст. Наконец он отвернулся от воды. В лодочном сарае загорелся фонарь, он двинулся на свет. Там были Ник и Дейзи, голова дочери лежала на коленях матери. Волосы жены были мокрыми после душа, но она снова надела свое вечернее платье, золотое шитье переливалось в свете лампы.

Не выдавая своего присутствия, он прислонился к стене.

— Мне все равно, — говорила Дейзи. — Я их всех ненавижу.

— Милая, — голос Ник звучал нежнее, добрее, чем обычно, когда она говорила с дочерью, — я хочу, чтобы ты меня выслушала. Когда-нибудь тебе это пригодится. Если в чем-то и можно быть уверенным в этой жизни, так это в том, что тебе не всегда доведется целовать того самого, единственного.

Хьюз посмотрел в небо, из него вырвался странный, печальный звук, он даже не подозревал, что способен на такой. Он провел рукой по глазам, а затем выпрямился, оттолкнулся от стены сарая, грубая поверхность обшивки пружинила под ладонями.

Он подошел к двери и шагнул в освещенное помещение, чувствуя сияние фонаря на своей липкой коже. Заплаканное лицо Дейзи смотрело на него с материнских коленей, и Ник улыбнулась ему — нежно, заговорщицки.

— Вот вы где, — сказал Хьюз. — Я так и думал, что вы тут. Две мои самые лучшие девочки. Я так рад.

ЭД

1964: июнь

У меня в памяти сохранился этот образ Дейзи. Начало лета, мы стоим на террасе Тайгер-хауса. Сумерки, я только что вернулся из клиники в городе, где навещал мать. Она пробыла там дольше, чем все ожидали, и дольше, я уверен, чем тетя Ник и дядя Хьюз могли себе позволить. Клиника — странное место, и сейчас у меня один из тех моментов, когда место, в котором я был, и место, в котором нахожусь сейчас, никак не связаны между собой. И я недоумеваю, как вышло, что я только что был в одном месте, а теперь в другом, в этом нет никакого смысла. И вот я смотрю на Дейзи, и у меня возникает чувство, что сейчас, в этот самый миг, она распускается. Становление, как назвал бы это мой отец. Прямо здесь и сейчас, на моих глазах. Она не говорит о моей матери, о клинике. Она смотрит на меня и спрашивает: — «В „Читальню“? Умираю, хочу выпить». И я отвечаю: «Оʼкей». Или что-то вроде. Она берет меня под руку, и я сквозь рукав рубашки чувствую ее браслет, и у меня по спине бегут мурашки. Мы сходим с террасы в летний вечер. Вот так это и начинается.

— Меня не отпускает странное чувство, — говорит женщина с фиалковыми глазами, — что здесь все — один и тот же человек.

Мы стоим в баре «Читальни», а Томас ждет, когда мы сделаем заказ. Дейзи лишь рассмеялась, но мне мысль показалась интересной, и я придвинулся к женщине.

— Мне джин с тоником, — заказала Дейзи. — Эд?

Я не мог сконцентрироваться на заказе, потому что все еще думал о том, что все — одно и то же. Бар был заполнен мужчинами и женщинами, которые вполне могли родиться в одну и ту же секунду одного и того же года, хотя, разумеется, это было не так. Синие блейзеры, желтые блейзеры, зеленые брюки, розовые юбки с желтыми китами, желтые пояса с розовыми лобстерами, нантакетские красные штаны, нантакетские корзины, бело-голубые репсовые галстуки, желто-пурпурные репсовые галстуки, розово-синие репсовые галстуки. От этого у меня разболелась голова.

— Эд?

Я поднял взгляд и увидел, что Томас барабанит пальцами по полированной стойке.

— О, адовы колокольчики, — сказала Дейзи. — Он тоже будет джин с тоником.

Я улыбнулся.

— Адовы колокольчики, — произнес я.

Дейзи улыбнулась в ответ и пихнула меня локтем. Только Дейзи так делает.

— Оливия, ты знакома с моим кузеном Эдом? — сказала она, поворачиваясь к женщине с фиалковыми глазами.

— Не уверена.

Кажется, я не видел раньше эту Оливию. Она хорошенькая, но немножко старовата для того, чтобы быть по-настоящему хорошенькой. На мой взгляд, ей где-то от тридцати восьми до сорока, но держится как дебютантка.

— Эд осенью поступает в Принстон, — сказала Дейзи.

Такого рода разговоры мне всегда казались довольно странными, но, помимо всего прочего, в закрытой школе я узнал, что «альма матер» — это своего рода характеристика. И не только это. Закрытая школа научила меня очень многим вещам, научила меня, как расшифровывать все эти нюансы, которые, казалось, все понимают сразу без подсказки, я был благодарен дяде Хьюзу за то, что он меня туда отправил, хотя подозревал, что он бы их за это не поблагодарил.

— Неужели? В Принстон? Это замечательно. — Оливия на миг отвлеклась, но тут же собралась и крикнула: — Вперед, Тигры!