Женская верность - Татьяна Буденкова

— Господом богом клянусь, Ванькин ребенок.

С тем и вышла.

Устинья вскочила с сундука, метнулась к окну, постояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Не такой невестки ожидала она от степенного и рассудительного Ивана. Боже милостивый, как людям в глаза-то смотреть тапереча? Ить с кем только Марья не крутила? А може и не крутила. Напраслину-то возвести недолго. Ну, а с другой стороны, дыма-то без огня не бывает. Кабы точно знать, что дите наше. А так… Откажись Иван, всю жизнь будет душа гореть, вдруг свово бросили? И Устинье представилась картина, будто малец, в детской рубашонке до пят, плачет и тянет ручонки, а личико всё в грязи измазано, рядом Марья с каким-то кавалером и внимания на дитё совсем не оборачивает. А ребенок слезами исходит.

— Свят, свят!! — Устинья упала перед образами. — Господи, прости душу мою грешную. Да, пущай лучшей чужого на ноги поднимем, чем своего на поругание кинем, — Устинья крестилась и вроде как на душе легче становилось. Предстоял ещё нелегкий разговор с Иваном. Была и слабая надежда, что может Ульяна что по-своему повернула. Кое-как Устинья дождалась возвращения Акулины. Та выслушала спокойно.

— Ты погоди решенья-то принимать. Жениться-то не тебе придётся. А Ванька уже не маленький. За ручку не поведешь. Только сам решить может. Да и може мы чего не знаем. Вот придет, поговорим. Дите, конечно, жаль. Да кабы так не получилось, что и ребенку та жисть не в радость будет, и Иван с такой женой намыкается. Уж кусала бы собака, да не знамая. А Марью, рядом живем, как облупленную знаем. И дело не в том, что люди говорят. Свои глаза во лбу есть. Нет у неё стремления к семейной жизни. Всё бы гуляла, да веселилась, да и выпимши её видали не раз. И энто незамужняя девка. Так что сама рассуди, чего путного можно ждать? — от такой длинной тирады Акулина даже запыхалась, щеки покраснели, и она нервно поправила кончики платка на голове.

Иван вернулся поздно. Хмурый, и Устинье с Акулиной показалось, что спиртным пахнуло.

— Вань, али что стряслось? — Устинья решила подождать другого момента для разговора.

— Спать я, мамань, хочу.

— Ты б лучшей нам сказал, с какого такого праздника приложился? — не вытерпела Акулина.

— Да, тверёзвый я. Уж если совсем чуток.

— Ну, коли тверёзвый, то уж знай, что Ульяна к нам приходила. Уж думаю, и сам догадываешься об каком деле говорила, — Устинья было приготовилась лечь в кровать. Да и все остальные готовились ко сну, свет в комнате был погашен. Поэтому лица Ивана не было видно.

— Ну, чего ж теперь?

— Как чего? Дитё-то твое щёль?

— Думаю моё.

— А когда делал то дитё об чем думал? — вставила свое Акулина.

— Ну, теть Лина, будто не знаешь, об чем в таком разе мужики думают, — хихикнул Илья.

— Цыц. Погодь, дойдет и до тебя очередь, — но голос у Ивана был совсем не сердитый.

— Иван, девки возле тебя роем вьются, а Марья, сам знаешь, чего уж тут.

— Роем вьются, да в руки не даются, — опять влез Илья.

— Да кабы в одни руки, и разговору бы не было, — Устинья повозилась в темноте, устраиваясь поудобнее.

— Тебе решать. Только, как подумаю — вдруг наш и вправду. Будет безотцовщиной горе мыкать, — голос Устиньи звучал тихо и жаластливо.

— А вдруг нет?

— Илюшка, чего тебе неймется?

— А чего я? Чего? Вань, девки они знаешь какие?

Дружный смех раздался в ночной тишине и тут же погас. Слышимость в бараке была та ещё. А Татьяне и Таврызовым утром на работу.

— Ладно. Чего уж таперь? Как сам-то решаешь? — Устинья глянула в окно. Но с её места виден был только кусочек ночного неба с отсветом от полной луны. Звезду их с Тихоном было не видно. Что бы он сейчас сказал сыну?

— Кулинка, энто мы с тобой ставни закрыть забыли? Слышь?

— Слышу, слышу.

— А ставни я счас мигом закрою. Фуфайку накину, да выскочу. И, мамань, я, ежели вы не против, то это… ну… Оженюсь.

— А вдруг не твой!

— Сказал тебе, цыц.

— Чей бы бычок не прыгал, а теленочек теперь его, — Устинья не знала, стало ли ей легче от этого разговора. Но уж хоть как-то определилось.

— Всё, давайте спать. Из утра всем на работу, — и Акулина завернулась в стеганное одеяло, под которым она спала даже летом. И уже почти засыпала, когда привиделся ей Тимофей.

— Мамань, вон Ваньку-то почитай принудительно оженили, а обо мне уж и речи нет?

— Ты, щё? Ополоумел? Я тебе оженюсь. Как возьму полено возле печи, да как оженю тебя.

— Чем же я-то хуже?!

— Спи. Сказано, спи. Вот, Кулинку разбудил.

— Давай местами поменяемся. Женись, а я за тебя ещё погуляю.

— Ага, нашел дурака.

— Доколе будете языками чесать? Спите, — Акулина взбила под головой подушку, повернув другой стороной, чтоб сон не перебился.

Иван негромко завозился, одеваясь в темноте. Осторожно прикрыл за собой дверь. Следом в комнате быстро потемнело, это он закрыл ставни. Вернулся, разделся, крякнул с холоду и быстро юркнул под одеяло.

Не прошло и пяти минут как послышалось ровное, чуть прихрапывающее дыхание спящего Ивана.

И только Илья ещё долго крутился, вздыхал, вставал водицы попить…

На следующий день Иван привел Марью домой, знакомиться. Марья сидела скромно потупив глаза, говорила мало. Черноволосая, кареглазая, статная, с ярко накрашенными и красиво очерченными губами, одетая в дорогое платье, словно диковинная птица, иногда поднимала длинные черные ресница и тут же гасила блеск своих глаз.

При ближайшем рассмотрении Марья понравилась и Устинье и Акулине. Не какая-нибудь, девка видная на зависть. Про таких редкий случай, чтобы зубы не мыли. Тут главное, чтоб в семейной жизни толк был. Чтоб руки откуда надо росли. Сварить, убрать, детей и мужа обиходить. Тут уж не угадаешь. Время покажет. А пока — решили, что Иван и Марья проедут по родственникам, пригласят всех, в выходной день накроют стол. С Марьиной стороны родственников — одна Ульяна. На том и разошлись.

Вечером, только отужинали, Иван, вместо того, чтоб пойти к Марье, уж и прятаться не надо, остался дома.

— Мамань, а где Надькина фата?

— Да она из неё кружевной уголок для Галины сшила. Вот тебе и вся фата.

— Мне-то фата — как корове седло, а вот хотелось, чтоб и Марья моя в фате сидела за столом.

— Иван, Марья дите под сердцем носит. А фату, только девки одевают. Толи не знаешь?

— Знаю, но дите моё и жена моя, значит месяц назад ей фату можно было надеть, а теперь нельзя?

— Выходит так, — Устинья присела на стул. — Она просила?

— Нет. Она молчит. А я хочу, чтоб у меня всё по-людски было.

— Может лучше венок из белых цветов, и видать, что невеста, и когда ребёнок родится — никто пальцем не укажет, — предложила Акулина.

— Где их взять-то? — Ивану понравился такой выход.

— Вон, в ателье, где платья шьют, там и их делают. Да она сама сообразит, где взять, — сказала Акулина.

Свадьба получилась весёлая и шумная. Илья играл на аккордеоне, а рядом с ним сидела пышногрудая красавица — хохлушка, Тамара.

— Ой, Кулинка, чует моё сердце, вскоре ещё одну свадьбу справлять.

— Дети твои, Устинья, выросли. Пора им своими обзаводиться. А нам с тобой — внуками. Всё в жизни идёт своим чередом. Может и мой черёд наступит, уж сколь лет жду.

Устинья неодобрительно глянула на Акулину. Ну, сколько можно? Всё ждет свово Тимоху.

— Мам, мам, чей-то Надьке плохо. Вон, Петро возле её хлопочет, — Илья говорил возле самого уха, мало ли, чтоб никто не слышал.

— Никак тебе худо, дочка?

— Всё в порядке. Надюша беременная. Вот тошнит немного, — Петро с соленым огурчиком на вилочке и мокрым платочком в руках склонился над женой.

— Это ничего, это пройдёт. Бог даст, все обойдется нормально.

— Ну, вот ещё двое внуков на подходе. Нам с тобой Устинья молится о здравии их и их родителей. Какого ж ещё людям счастья ждать — чтоб все были живы, здоровы, поддерживали бы, да уважали друг дружку, да чтоб дети родились и не болели, вот и счастлив человек.

— Предлагаю тост, за нашу тётю Лину, — Илья, с опаской косясь на мать, налил себе полстакана настойки.

Шум за столом прекратился. Все встали.

Акулина поправила кончики красивого головного платка, попыталась убрать со лба непослушный черный локон:

— Будет Вам, уж спели бы, али сплясали.

— Славное море, Священный Байкал… — зазвучал красивый сильный голос, все оглянулись — пела Тамара.

— Эй, баргузин, пошевеливай вал… — подхватил Еленин Петр, да так потом много лет на семейных праздниках Петр и Тамара пели, их слушали и не мешали.

А ещё через полгода после этого события у кареглазой и черноволосой Марьи родился мальчик — голубоглазый, русоволосый Сергей. Да так угораздило, что Устинье казалось, что это не внук, а её маленький сын — Ванюшка, до того сын был похож на отца. Таким похожим природа оставила его на всю жизнь. Изменившись с возрастом, всем своим внешним видом он оставался точной копией своего отца.