Библия-Миллениум. Книга 2 - Лилия Курпатова-Ким

— Задавать такие вопросы — это все равно что пытаться узнать, во сколько унитазов в своей жизни я, извините, срал!

И Иисус Навин быстро пошел прочь от социологии, оставив залившуюся красной краской девушку со слезами на глазах и в тяжелых раздумьях на тему того, что, может быть, секс не является столь обычным явлением, о котором можно спрашивать как о погоде, даже если ты социолог? Вот так вот случайный прохожий может перевернуть все в твоей голове вверх тормашками.

Иисус Навин не любил социологов и психологов и тому подобную братию по нескольким причинам. Во-первых, он не понимал, чем, собственно говоря, эти граждане занимаются, навязчиво интересуясь подробностями жизни других людей. В связи с этим у него имелось соображение, что все социологи и психологи — законченные вуайеристы, возбуждающиеся только от подглядывания. Во-вторых, его непомерно раздражал сам объект подглядывания этих самых психологов-социлогов-вуайеристов — человек или, если хотите, общество.

Иисус Навин сидел под аркой моста, погрузившись в глубокие раздумья о склонности человека к самолюбованию. Ведь, в сущности, это экспансивное развитие и популярность наук «о себе» говорят только о том, что каждый болван, выстроив у себя в голове целую фабрику по производству иллюзий, стремится рано или поздно составить ее план «на случай эвакуации». Изучать себя, по мнению Иисуса Навина, — самое последнее и никчемное занятие для конченых идиотов, которым лень протянуть руку за травинкой, чтобы изучать ее. Нет, они сидят в постели, заложив уши подушками, и напряженно изучают себя, не производя при этом ни малейшего движения хоть в какую-то сторону. Иисус Навин злился на свое бессилие хоть что-нибудь изменить. Возможно, он бы и запретил психологию и социологию, будь он кем-то другим, а не маньяком-убийцей. Нельзя же что-то кому-то открыто запретить, когда все силовые структуры разыскивают тебя «в складчину»!

Он очнулся от какого-то назойливого звука.

— Эй, мужик! Я с тобой разговариваю! Ты что, глухой?

Над ним нависла какая-то жирная тетка, от которой разило дешевым пивом, потом и грязными трусами. Она определенно не собиралась считаться с его склонностью к уединению.

— Вот скажи мне, мужик! Сколько у тебя в жизни было баб?

— Вы что, социолог? — недружелюбно буркнул Иисус Навин.

— Я херолог! — тетка расхохоталась. — Так вот, сколько у тебя в жизни было баб? Ты хотя бы примерно помнишь?

— В каком смысле?

— Что значит в каком? В самом прямом! Ну, для чего бабы нужны мужикам! Вот дурной… — Тетка панибратски огрела его пивной бутылкой по спине, слегка облив вонючей пеной, и уселась рядом.

— Для чего мне нужны бабы?.. — Иисус Навин задумался. — Ну в этом смысле… — он встал и зашел тетке за спину, — двадцать три.

— Ну, ты кобель! — тетка восторженно отхлебнула пиво, которому, однако, было не суждено попасть в желудок — черная кожаная удавка пережала ей горло.

Когда жирный труп скатился в воду, Иисус Навин поднял указательный палец вверх и заключительно произнес:

— Двадцать четыре!

После встречи с женщиной настроение его улучшилось, и он шел домой, напевая арию Кармен, с чувством, что ночь прошла феерично.

Пророк проснулся в дурном настроении. Соседи за стенкой ругались из-за десяти рублей, разбив посуды уже как минимум на сто. Глупость раздражала, нерациональность раздражала — одним словом, весь род человеческий приводил Иисуса Навина в бешенство. Он встал, умылся, выполнил утренний комплекс гимнастических упражнений и уселся на балконе читать Эпикура, ибо только этот гений умеренности мог возвратить ему душевное равновесие.

Так-то вот, каждый бежит от себя,и, понятно, не можетПрочь убежать; поневоле с собой остается в досаде,Ибо причины болезни своей недужный не знает.А понимай он ее, он бы, все остальное оставив,Прежде всего, природу вещей постарался постигнуть.Дело ведь здесь не идет о часе едином,А состоянье, в каком неизбежно все смертные людиДолжны по смерти своей во веки веков оставаться…

Музыка строк, мерная, строгая, как фуги Баха, убаюкала его раздражение, предоставив душе качаться на своих волнах, погружаясь в блаженную истому жаркого июльского дня, проведенного на воде…

— Эй! Вы что, глухой!.. — выдернул его из мира прекрасного визгливый женский голос.

— Что?.. — Иисус Навин был раздосадован, как человек, которого подняли среди ночи чистить картошку на улице тупым ножом.

— Масло, говорю, есть?

— Что?..

— Ты что, тупой? Вот тормоз! Масло растительное, на котором жарят! Есть?

— А на нем жарят?

— Идиот!

— Послушайте, вы! Кто дал вам право вторгаться ко мне, обзываться?!

— Да кому в здравом уме надо к тебе вторгаться! Я, слава Богу, в своем окне!

— Мы с вами на «ты» не переходили!

— О чем ты говоришь?! Придурок несчастный! Ну, идиот! Ну, дебил! Таким не место среди нормальных людей! И куда милиция только смотрит! — Тетка возмущенно захлопнула раму, старое пыльное стекло треснуло.

— Вот козел! Стекло мне разбил!

Это уже было слишком! Даже Эпикур был бессилен… Великий философ просто никогда не жил в доме-колодце и, к сожалению, рекомендаций не разработал. Иисус Навин пошел в спальню. Достал из-под кровати продолговатый прямоугольный чемодан, открыл его и выдохнул, чтобы снять напряжение. Для того чтобы собрать винтовку, нужно унять дрожь в руках.

В двухстах метрах от его дома, на месте прекрасного паркового павильона, ныне строили высотный дом. Когда у строителей в очередной раз кончились деньги, стройка остановилась.

Ради этого бетонного скелета был снесено чудесное ажурное строение, в котором, как утверждает легенда, встречались дамы и кавалеры из высшего общества, предаваясь неторопливым ласкам… Теперь на его месте будут жить тетки и жарить картошку на растительном масле!

Иисус Навин забрался на самый верх, расстелил турецкий коврик ручной работы, приобретенный во время похода в Мекку (это был не хадж, а просто экскурсия в несколько тысяч километров длиной). Удобно расположившись на самом верху, Иисус Навин вежливо поздоровался с Богом и почувствовал ответное прикосновение. Бог был в хорошем настроении, но, как всегда, слишком занят, чтобы долго разговаривать с Иисусом Навином, которого благословил много лет назад на жизнь, наполненную глубоким смыслом и священным долгом. В благодарность за это Иисус Навин иногда убивал священников (все больше православных или зарвавшихся раввинов), чтобы сделать Богу приятное.

Стрелять по людям наповал было самым главным развлечением Иисуса Навина. Он всегда тщательно выбирал, представляя себе, что это за человек, как его смерть повлияет на окружающих и тому подобное. Ему было совершенно неинтересно обезличенное, механическое убийство, когда убитый не вызывал никаких эмоций, не волновал воображения, не представлял для Иисуса Навина никакого интереса. С какой стати, собственно, делать приятное чужому человеку?

Изучая в оптический прицел прохожих на проспекте в километре от своей огневой точки, пророк ни на ком не мог остановиться. Глупейшие девичьи лица, тупые мужские, склочные бабские… По таким стрелять из снайперской винтовки — все равно что ювелиру гранить булыжники! Массам — оружие массового поражения! Этот рекламный слоган Иисус Навин много раз посылал в Министерство обороны.

— Как все скучно! — раздосадованно выдохнул он. Уже собрался было уйти, но решил еще раз взглянуть напоследок. Вдруг повезет… И действительно повезло. Его внимание привлек мужчина в сером плаще, который шел в окружении охраны и тащил за руку ребенка. Иисус Навин наблюдал в прицел за его действиями. Ребенок был тощий и плохо одетый, его приволокли к милиционеру, держа за посиневшую руку, в которой была зажата автомагнитола.

— О! Тяга к справедливости! Похвально! — и Иисус Навин нажал на курок.

Мужчина в сером плаще рухнул через мгновение, а перепуганная охрана и милиционер повалились на мостовую, закрывая головы руками. Мальчишка удивленно посмотрел на них, затем воздел руки к небу, Иисус Навин отчетливо прочитал по его губам слова: «Спасибо, Господи!» — затем воришка убежал, не забыв прихватить автомагнитолу.

Иисус Навин, воодушевившись успехом, принялся снова высматривать жертву. И тут ему просто сказочно повезло. В прицел он увидел ту самую девушку, которая интересовалась количеством посещенных им влагалищ.

— Двадцать пять! — удовлетворенно выдохнул он, когда тело девушки шлепнулось на мостовую, прямо под колеса микроавтобуса с надписью «Общественное мнение».