Чикаго - Аля Аль-Асуани

Тарик поел (блюда были приготовлены Шаймой) и заснул послеобеденным сном. Как только он очнулся, рука его потянулась к мобильному телефону. Экран вспыхнул, но пропущенных звонков не оказалось. Он набрал ее номер, но ответа не было, попытался еще раз, но она сбросила его звонок. Сейчас все встало на свои места. Она играет роль обиженной влюбленной, хочет, чтобы он добивался ее через унижение. «Вот этого не будет!» — пробурчал он, скривил рот в злой ухмылке и уставился в пространство перед собой. Уж если она не отвечает на его звонки, значит, сама решила, чем все закончится. Тогда он скажет ей не «прощай!», а «катись!». Что она возомнила о себе, эта деревенщина, которая хочет его унизить? Что за комедия?! Она не знает, кто такой Тарик Хасиб. Честь для меня превыше всего. С этого момента я вычеркну Шайму из своей жизни, будто ее и не было. Чего мне не хватало до знакомства с ней? Работал, ел, спал, наслаждался жизнью и распоряжался своим временем. Когда же связался с ней, стал нервным и раздражительным.

Тарик сел к столу, достал тетради и учебники и начал заниматься. Составив конспект урока, он сделал над собой усилие, чтобы заучить его. Через полчаса он вдруг поднялся со своего места, вышел из квартиры, стремительно пересек холл, как будто за ним гнались или он боялся, что передумает, зашел в лифт и нажал на кнопку седьмого этажа. Тарик посмотрел на себя в зеркало: голубой спортивный костюм, изможденное лицо, давно не бритый подбородок. Он дошел до квартиры Шаймы и несколько раз нажал звонок. Прошло время, прежде чем она открыла. Шайма была в домашней одежде.

— Ас-саляму алейкум! — улыбнулся он ей.

— Алейкум ас-салям, доктор Тарик, — ее сухой тон резанул ему слух.

Он заглянул ей в глаза, но она не ответила на его взгляд.

— Надеюсь, все в порядке?

— Ты еще сердишься на меня? — спросил он несмело.

— Кто вам сказал?

— Вчера ты оставила меня, а сегодня даже не поинтересовалась, как я.

Она молча смотрела на него, словно говоря: ты знаешь, в чем дело.

— Шайма… Разрешишь мне войти? Прошу тебя.

Она на секунду растерялась, поскольку не ожидала, что он попросит впустить его, ведь раньше он никогда не переступал порога ее квартиры. Она отступила на несколько шагов и позволила ему войти. Тарик поспешил, как будто боялся, что она передумает, и сел в гостиной в кресло. Только тогда она вспомнила, что одета все еще по-домашнему. Извинившись, она оставила его на несколько минут, которые ему показались вечностью. Шайма вернулась с чашкой чая, на ней было красивое зеленое платье. Она села в кресло далеко от Тарика. Он пригубил чай и спросил:

— Что тебя рассердило?

— Ты действительно хочешь знать? — сказала она и сделала кокетливый женственный жест.

Этого его сердце не выдержало, и он с чувством произнес:

— Мне так тебя не хватало!

— Мне тоже. Но я недовольна нашей дружбой.

— Почему?

— С каждым днем я привязываюсь к тебе все больше, а мы до сих пор не говорили о будущем.

Она удивилась собственной смелости. Она ли это, застенчивая Шайма, принимает у себя в доме мужчину и разговаривает с ним в таком тоне?

— Будущее в руках Аллаха, — сказал он неуверенно, используя последний шанс избежать разговора на эту тему.

— Тебе необходимо понять, в какое положение ты меня ставишь. Ты мужчина, и тебя никто не осудит за то, что ты делаешь. А я девушка, и моя семья строгих правил. Все, что происходит между нами, добрые люди — а такие найдутся! — передадут в Египет. Я не собираюсь позорить свою семью.

— Мы не делаем ничего плохого.

— Делаем. Наши отношения не соответствуют традиции. Это идет вразрез с принципами, на которых меня воспитывали. Мой отец, да будет милостив к нему Аллах, был просвещенным человеком и ратовал за то, чтобы женщина училась и работала, но это не значит, что я позволю себе что-то, дающее повод обо мне плохо говорить.

— О тебе никто не скажет дурного слова, Шайма.

Но она продолжала, будто не слышала:

— Зачем нам ходить куда-то вместе? Зачем ты здесь у меня? Не говори, что мы коллеги, потому что у этого понятия есть границы. Мы должны руководствоваться рассудком и сдерживать чувства. Послушай, Тарик, я тебя спрошу и хочу, чтобы ты ответил мне честно.

— Да.

— Кто я для тебя?

— Подруга.

— И только? — спросила она мягким шепотом.

Его сердце екнуло, и он сказал дрожащим голосом:

— Дорогой мне человек.

— И только?

— Я люблю тебя! — сорвалось у Тарика, как будто он сопротивлялся, но в какой-то момент сдался. Сразу стало легче, как будто он произнес волшебное слово, открывающее все двери. Она улыбнулась, нежно посмотрела на него и прошептала:

— Скажи еще раз.

— Я люблю тебя!

Они продолжали смотреть друг на друга, не веря в случившееся, как будто пытались не выходить из того состояния, к которому пришли, не зная, что делать дальше. Она поднялась и унесла поднос с пустыми стаканами, потом сказала голосом, слаще которого он не слышал:

— Я приготовила Умм Али. Принесу тебе попробовать.

Не дожидаясь ответа, она удалилась на кухню и вернулась с блюдом в руках. Она шла, покачиваясь, уверенно и кокетливо, как будто чувствовала в этот момент свое совершенство и женственность. Тарик встал, чтобы принять у нее блюдо, но неожиданно для себя схватил ее за запястье. Он притянул ее к себе настолько близко, что она кожей почувствовала его горячее дыхание. Шайма со всей силы оттолкнула его и закричала, задыхаясь:

— Тарик! С ума сошел?!

15

За зелеными оконными шторами, в комнате, полной книг, покрывшихся за долгие годы следами табачного дыма, Джон Грэхем хранит сундук из темного дерева, украшенный старинной медной гравировкой. Он плотно закрывает его и забывает о нем на долгое время, затем ему неожиданно что-то приходит в голову, он запирается в кабинете изнутри на щеколду, тяжело дыша, выволакивает сундук в центр комнаты, садится на корточки, извлекает содержимое и раскладывает его перед собой на полу. И тогда перед ним предстает вся его жизнь: черно-белые фотографии, где он запечатлен молодым, вырезки из газет шестидесятых годов со злободневными заголовками, гневные революционные заявления, направленные против государства, брошюрки с фотографиями детей и женщин, убитых или изуродованных во Вьетнамской войне (некоторые из них настолько ужасны, что за все это время он научился не задерживать на них взгляд), вручную сделанные цветные приглашения на демонстрации и рок-концерты под открытым небом, программы фестиваля в Вудстоке, плакаты с узнаваемыми символами любви и мира, индийская дудка, на которой он профессионально играл… Затем самое дорогое: металлический шлем, который он сорвал с головы полицейского во время стычки, произошедшей в ходе демонстрации. На старых фотографиях Грэхем — худощавый молодой человек с неаккуратной бородкой, длинными волосами, собранными в хвостик, в широкой индийской рубахе, джинсах и сандалиях. В «парковые дни», как он их сам называл, он ел, пил, курил марихуану, ходил на митинги, спал и занимался любовью в известных чикагских парках — Гранд-парке и Линкольн-парке.

Грэхем был одним из тех дерзких молодых людей, которые выступали против войны во Вьетнаме и заявляли, что отвергают все — церковь, государство, брак, работу и капиталистическую систему. Большинство из них оставили свои дома и семьи, бросили работу и учебу и проводили ночи в политических дискуссиях, покуривая марихуану, распевая песни, играя на музыкальных инструментах и занимаясь любовью. Днем же они разжигали пламя протеста. В августе 1968 года Демократическая партия собралась на съезд в Чикаго для избрания нового кандидата на пост президента Соединенных Штатов. Десятки тысяч молодых демонстрантов выступили против него. На исторических кадрах, которые транслировались на весь мир, они спустили американский флаг и подняли вместо него окровавленную рубашку, потом притащили жирную свинью, завернули ее в этот флаг и усадили на высокую кафедру, заявив, что это животное — лучший из кандидатов в президенты! Криком, насмешками, свистом и аплодисментами демонстранты выразили свою поддержку кандидату-хряку. Смысл их послания был очевиден: государственная машина в основе своей не может не быть гнилой, какие бы люди за ней ни стояли. Американские политики посылают детей бедняков на смерть во Вьетнам, чтобы приумножить свои многомиллионные доходы, в то время как их собственные сынки живут в безопасности, купаясь в роскоши.

Американская мечта — это иллюзия, гонка, в которой не будет победителя, но которая заставляет американцев трудиться в поте лица и участвовать в беспощадной конкуренции ради дома, престижной машины и летнего дачного коттеджа. Всю жизнь они проводят в погоне за призраком, а под конец обнаруживают, что обмануты и что победители этой гонки были известны заранее — горстка миллионеров, в чьих руках сосредоточено все. Процент миллионеров по отношению к остальным гражданам за пятьдесят лет остался неизменным, в то время как число бедняков постоянно росло.