Голос нашей тени - Джонатан Кэрролл

— Хорошо, Индия.

— Что хорошо?

Я посмотрел на нее и попытался сдержать дрожь в голосе:

— Хорошо-я-думаю-ты-права. Я тоже понимал, что больше ничего не остается, но боялся предложить это. Боялся, что ты сочтешь меня трусом. Но я здесь больше ничего не могу, ведь так? Разве это не очевидно? Он презирает меня, и что бы я ни попытался сделать, все будет тщетно. — Я до боли сжал кулаки. — Ради тебя я готов на что угодно, Индия. Сейчас я до смерти перепуган, но я бы все равно остался и вечно помогал тебе бороться, если бы думал, что из этого что-то получится.

Индия кивнула, и я увидел, что она плачет. Через несколько минут я ушел, даже не прикоснувшись к ней на прощание.

Часть третья

Глава первая

Перелет из Вены в Нью-Йорк занимает девять часов. Как только самолет оторвался от земли, я почувствовал глубочайшее облегчение. Свободен! Пол и Индия, смерть и тревоги — все осталось позади.

Это облегчение продолжалось всего пять минут. Затем накатило чувство вины и парализующего разочарования в себе. Какого черта я удираю? Как мог я бросить Индию одну во мраке? И тогда я понял, какой же я действительно трус, раз не захотел остаться. Больше всего на свете я хотел через час оказаться в Нью-Йорке. В сотне тысяч миль от Вены и от Тейтов. Я знал это и ненавидел себя за ту радость, что исподтишка расцвела во мне, когда я понял, что все, свершилось — я сбежал!

Я смотрел фильм, поглощал все эти обеды и закуски, а за двадцать минут до посадки пошел в туалет, где меня стошнило.

Из аэропорта я позвонил Индии, но никто не брал трубкy. Я снова позвонил из города, с автовокзала; связь была такой чистой, будто Индия говорила из соседней комнаты.

— Индия? Это Джо. Послушай, я собираюсь вернуться.

— Джо? Ты где?

— В Нью-Йорке.

— Не дури. Со мной все в порядке, так что не беспокойся. Твой телефон у меня есть, и если что вдруг, то я позвоню.

— Позвонишь?

— Да, мистер Другой-часовой-пояс, позвоню.

— Не позвонишь, Индия, я же тебя знаю.

— Джо, пожалуйста, не будь идиотом. Этот звонок стоит целое состояние, и в нем нет никакой нужды. Очень мило, что ты позвонил и что беспокоишься, но у меня все в порядке. Ладно? Я напишу и правда позвоню, если ты понадобишься. Будь здоров и съешь за меня сладкую ватрушку. Сiaо,pulcino!

Она повесила трубку.

Я улыбнулся, думая о ее упрямстве, ее мужестве и обретенной мною свободе. Не смог удержаться от улыбки. Она сама велела мне оставаться.

Индия оставила за собой однокомнатную кооперативную квартиру на Семьдесят второй стрит; раньше эта квартира принадлежала ее матери. Перед отлетом она дала мне ключ. Я отправился туда и оставил мой багаж. В квартире было душно и грязно, и я, как ни устал, устроил хорошую уборку. Когда я закончил, был уже поздний вечер, и у меня еле хватило сил доковылять до кафе на углу, чтобы взять бутерброд и чашку кофе.

Я сидел у стойки и слушал английскую речь. Я так привык слышать немецкий, что английский казался ярким и хрустящим, как новая долларовая купюра.

Я знал, что нужно позвонить отцу и сообщить, что я в городе, но отложил это, чтобы несколько дней провести наедине с собой. Я прошелся по книжным магазинам, поел сэндвичей с копченой говядиной, посмотрел несколько фильмов. Поболтался по улицам, словно какой-нибудь олух откуда-нибудь из Патрисии, штат Техас, разевая рот на людей, и на краски, и на жизнь, что витали в воздухе, словно вторгнувшаяся в город флотилия воздушных змеев. Так долго пробыв вдалеке отсюда, я не мог насытиться. Погода стояла холодная и промозглая, но это ничуть меня не остановило. Иногда моя голова так наполнялась Нью-Йорком, что я на время забывал Вену, но потом какой-нибудь звук или жест, которым какая-нибудь женщина прикасалась к волосам, напоминали мне Индию, или Пола, или что-то, оставшееся в Вене.

Я купил ей множество подарков, но больше всего мне понравилась антикварная шкатулка красного дерева. Дома я положил ее на комод и задумался, смогу ли когда-нибудь подарить ей.

Я позвонил отцу, и мы договорились вместе пообедать. Он хотел, чтобы я выбрался к нему за город посмотреть новую квартиру, но я увильнул от этого, сказав, что приехал в Штаты, дабы засесть в Нью-Йоркской публичной библиотеке, и вынужден подлаживаться под их рабочие часы. Такие увертки легко сходили мне с рук, ведь отец был очень доволен, что я писатель, и мог списать многое на «издержки производства».

Истинной причиной, по которой я уклонился от поездки туда, была неприязнь к его новой жене, которая раздражала меня своей болтовней и подозрительностью. Отец был от нее без ума, и они, казалось, были действительно счастливы вместе, но когда появлялся на сцене я, это всех нас выбивало из колеи.

Отец любил пабы, и потому мы встретились перед пабом О'Нила на пересечении Коламбус-авеню и Семьдесят второй. Отец удивил меня щегольским английским плащом, в котором напоминал Джеймса Бонда. Он также отрастил чудовищных размеров седые усы, которые еще больше добавляли ему шика. Мне очень понравился этот его новый образ. Когда мы крепко обнялись при встрече, он первым ослабил хватку.

Отец весь лучился бодростью и сказал, что его новая жизнь идет так, что дай бог каждому. Он очень честный человек, так что я был совершенно уверен, что он говорит правду, а не просто хочет порисоваться. Наконец-то, после стольких лет неудач, счастье улыбнулось и ему. Больше всего меня восхищало, что он не уставал радоваться своей новой удаче. Если был когда-то человек, умевший быть благодарным судьбе, то это мой отец.

Мы сидели в уголке и ели большие гамбургеры. Он спрашивал меня про Вену и про мою работу. Я чуть приврал, так что у него, наверное, возникло впечатление, будто весь мир у моих ног. Когда дело дошло до кофе, отец вытащил кипу недавних семейных фотографий и, передавая мне по одной, коротко комментировал каждую.

Двое детей его жены от первого брака выросли и были на пороге отрочества. Моя мачеха, к замужеству сохранившая неплохую фигуру, начала расплываться, но в то же время казалась более свободной и уверенной в себе, чем во время нашей последней встречи.

Среди прочих были снимки перед их новым многоквартирным домом, в сверхмодной гостиной, во время поездки в Нью-Йорк. Там они стояли перед концертным залом «Радио-сити мьюзик-холл», робко и с затаенным страхом взирая, куда ж это их занесло.

Отец протягивал мне фотографии любовно, словно это были живые существа. Его голос звучал немного насмешливо, но в то же время и нежно; было ясно, что эти люди очень ему дороги.

Я каждый раз улыбался и старался внимательно слушать его пояснения, но после пятнадцатого снимка людей, с которыми я не был так уж близко знаком, картинки поплыли у меня перед глазами.

— А вот это, Джо, на дне рождения в октябре. Помнишь, я тебе рассказывал?

Я взглянул и отшатнулся, как от огня.

— Что это? Где ты это взял?

— В чем дело, сынок? Что случилось?

— Эта фотография… Что это на ней?

— Это день рождения Беверли. Я же тебе говорил. Там, взявшись за руки и глядя в объектив, стояли в ряд трое людей. Одежда на них была самая обычная, но у каждого на голове — черный цилиндр, в точности как у Пола Тейта.

— Господи Иисусе, убери ее от меня! Убери!

Люди начали оборачиваться, но никто не смотрел на меня с таким напряжением, как отец. Бедняга! Мы не виделись много месяцев, и вдруг вот такое. Но я не мог удержаться. Я думал, Вена осталась позади и что на какое-то время я в безопасности. Но что такое безопасность? Был ли я в безопасности физически? А психически?

Когда мы снова вышли на улицу, я сделал слабую попытку что-то изобрести — мол, я очень много работал и мне надо отдохнуть, — но отца так легко не проведешь. Он хотел, чтобы я поехал с ним домой, но я отказался.

— Тогда что я могу сделать для тебя, Джо?

— Ничего, папа. Не беспокойся обо мне.

— Джо, когда умер Росс, ты обещал мне, что, если тебе будет плохо и понадобится помощь, ты придешь ко мне. Похоже, ты нарушаешь свое обещание.

— Послушай, папа, я тебе позвоню, хорошо?

— Когда? Когда ты позвонишь? Джо!

— Скоро, папа! Через несколько дней!

Я поспешил к углу Семьдесят второй. Добравшись, я обернулся и, как можно выше подняв руку, помахал ему. Словно один из нас был на корабле и отплывал куда-то навсегда.

Я не видел их, пока не открыл дверь в свой подъезд. Было уже за полночь. Какой-то негр затолкал женщину в угол лестничной площадки и бил ее головой по железным почтовым ящикам.

— Что тут происходит? Какого черта! Эй!

Он обернулся. Я едва заметил, что из уголков его рта сочится кровь.

— Пошел вон, парень! — бросил негр через плечо, держа женщину за шею.

— О, помогите!

Он отпихнул ее и повернулся ко мне. Не раздумывая, я со всей силы ударил его ногой в пах — старый трюк, которому меня научил Бобби Хенли. Негр разинул рот и упал на колени, зажав обе руки между ног. Я не знал, что делать дальше, но женщина не растерялась. Проковыляв ко второй, внутренней, двери, она с шумом распахнула ее. Я прошел туда, и дверь с грохотом защелкнулась у нас за спиной. Там был лифт, и мы вошли в кабину прежде, чем нападавший успел приподнять голову.