Богатая белая стерва - Владимир Романовский

Пальцы ног миссис Уолш находились, по части совершенства, на втором в мире месте.

Вдова Уолш сказала «Добрый вечер» и протянула мне руку. Я не был уверен, что я должен делать — поцеловать руку, пожать ее, или чего. Пожатие показалось самым приемлемым подходом в данной ситуации — хотя я, конечно же, не мог быть в этом уверен, поскольку ничего не знал в то время о привычках и нравах класса, к которому принадлежала хозяйка дома. Пожал. Рука ее оказалась мягкой, сухой, и теплой. Миссис Уолш посмотрела мне в глаза и улыбнулась светски. Я сумел разглядеть лишь малую нервозность. Очарованность ее моей фортепианной доблестью успела, вроде бы, выветриться. В конце концов, последний раз она слышала мою игру больше недели назад, и теперь Ее Аристократическое Величество имело сомнения по поводу правомочности моего присутствия в замке. Что ж, если ее холодность была результатом всего лишь давности впечатления, дело можно исправить очень скоро и очень быстро. Она сказала Уайтфилду, что Мелисса и Алекс скоро спустятся. Уайтфилд кивнул и спросил, не хочет ли она выпить.

Вернувшись в своих воспоминаниях на полторы декады в прошлое, я сообразил, что Мелисса и Алекс — имена ее двух детей. Безутешная вдова все еще ничего не знала о моем знакомстве с некоторыми аспектами ее личной жизни, и поэтому решила, что нужно уточнить, и сказала — Мои дети. Затем она улыбнулась.

Высший, самый высший класс. Осанка у нее была безупречная, манеры легкие и естественные, улыбка искренняя. Я начал чувствовать себя, как замученный бедностью клоун, приглашенный выступить на дне рождения богатого избалованного ребенка. К счастью для всех присутствующих, я не очень чувствителен.

Дама села на один из диванов и элегантно скрестила ноги, держа спину прямо. Уайтфилд указал мне на кресло. Кубики льда зазвенели испуганно в моем стакане. Я сел и положил ногу на ногу — боюсь, что с подчеркнуто независимым видом.

Уайтфилд говорит — Ну, стало быть, в какой именно школе вы учились?

И я сказал — Джулиард. Боковым зрением я заметил, что миссис Уолш коротко улыбнулась.

Он говорит — Да, правда? Это до сих пор одна из лучших школ. Я знаю там кое-кого. Кто был вашим профессором по классу фортепиано?

Ну вот. Что я мог на такое ответить? Я сказал — Рудольф Либерман. На самом деле Рудольф Либерман был адвокат моего отца. Один раз он слышал, как я играю, и сказал, что ему понравилось.

Уайтфилд ушел, или притворился, что ушел в собственные мысли, а затем сказал мне, что, вроде бы, не помнит такого имени.

И я описал ему Рудольфа Либермана. Я сказал, что он, Рудольф Либерман, имеет индивидуальный подход к ученикам, очень обстоятелен. Он позволяет ученику воспринимать все в том темпе, в котором ученик воспринимать расположен, и всегда помогает, если что-нибудь не ясно. Как мне удалось во время этого описания сохранять серьезное выражение лица — не знаю.

Мелисса появилась на верху лестницы. Я чуть не выронил стакан.

Если не учитывать структуру и цвет ее волос (волнистее и темнее), она оказалась точной копией своей матери, когда последней было примерно столько же лет, сколько нынче Мелиссе. Такая же гордая осанка, те же изгибы форм, та же надменная походка, та же длинная шея. Те же таинственные, широко открытые глаза. Она заслужила, чтобы ее рассмотрели внимательно. Когда она начала спускаться, один изящный шаг за другим, я вгляделся и обнаружил, что отличия все-таки были. Вид у Мелиссы был неприкрыто надменный. Сжатые губы говорили о высокой степени презрения к ближним. Улыбка ее добром не светилась. Проще говоря, ей недоставало того, что у ее матери, судя по всему, было в избытке — чувства юмора.

Дверь налево от меня открылась — наверное, в столовую? Вошел очень молодой человек, и его появление я едва не пропустил — Мелисса все еще величественно спускалась по лестнице. Юноша был очень худой, бледный, болезненно выглядящий, с иронической полуулыбкой, прилипшей навсегда к его лицу, с бровями, поднятыми в знак того, что хозяин их неприятно поражен коллективной глупостью мира.

Уайтфилд представил нас небрежно, не вставая. Судя по тону представлений, мое имя в этом доме уже упоминалось. Уайтфилд сказал — Юджин милостиво согласился сыграть для нас несколько пьес. Мне не понравилось, как он меня назвал — не по фамилии, но по имени, данном при крещении. Взял и назвал. Все-таки я не мальчик, знаете ли.

Мелисса роскошно уселась в кресло, не кладя ногу на ногу, в английском стиле. Мать ее послала ей отчаянный отрешенный взгляд. Обычные отношения матери с дочерью. Алекс подошел и протянул мне руку, сказав — Рад с вами познакомиться, Юджин. Вдова Уолш вмешалась, говоря — Алекс тоже немного играет.

Ох уж эти мамы.

Юноша запротестовал поспешно, разрешившись лавиной стыдливых невнятных глупостей, и, упомянув, что игра на публике требует невиданной смелости, запнулся, густо краснея и отводя серые глаза. Он был в том возрасте (от которого я недалеко ушел, почему и помню), когда все, что говоришь, выходит как-то двусмысленно и бестактно, или и то и другое вместе. Также он был, вроде бы… но мы не имеем права судить, тем более судить, не сориентировавшись в обстановке. И я решил просто начать представление — хотя бы для того, чтобы кое-кто перестал так стесняться. Любезно, как только мог, я сказал что я сейчас что-нибудь сыграю. Встал и пошел к роялю. Сказал, что сыграю что-то, что не играю часто на публике. Подмигнул Алексу, но он смотрел в другую сторону, а затем Мелисса сказала, что ей нужно скоро уходить, а ее мать покачала головой и беспомощно закрыла глаза. Высокородное неодобрение.

Я опустился на скамейку перед роялем и поднял крышку. Подождал обычных перешептываний перед музыкальным номером. Никаких перешептываний не было. Инструмент был старый. Клавиши действительно из слоновой кости. Несчастные слоны. Но я отвлекаюсь.

Я сыграл восходящую гамму, затем еще одну, быстро обнаружив расстроенную фа в шестой октаве. Гром и молния, как много прекрасных инструментов стоит в этих богатых и не очень богатых домах — невостребованных, в пренебрежении, забытых, на них садится пыль, иногда даже грязь. Что ж. Счастье еще, что на крышке не стоят фамильные фото в вульгарных пластиковых рамках.

Я начал с пьесы, которую любит толпа — это было нечестно с моей стороны. Начинать нужно с чего-нибудь медленного и лирического, если концерт частный. Следует дать пальцам привыкнуть к незнакомой клавиатуре, а ушам слушателей — к незнакомой манере исполнения — этот подход является единственным, вызывающим от раза к разу одобрение, если, конечно, у вас нет имени. Если имя есть, если вы знаменитость, слушателям [непеч. ], что вы играете и как. Но — презрительная сука Мелисса скоро должна была уйти, и я вознамерился сломать ее сопротивление быстро и эффективно. Рахманинов, Пятый Прелюд, конечно же, с дразнящими цыганскими ритмами — помимо них, в прелюде этом ничего особенного, кстати говоря, и нет, но ритмы хороши. Я дошел до середины, почти рондо, и коротко глянул на аудиторию.

Уайтфилд — старик и вправду был знаток! — развалился в кресле, полуприкрыв глаза. Вдова Уолш вид имела странный — не то, чтобы не чувствовала себя комфортно, но и ясности в ее образе не было никакой. Алексу нравилось — он даже похихикивал иногда. Мелисса поджала губы — презрительно. Я закончил пьесу и произнес речь, удивив этим всех.

Я объяснил, что когда Шопену было двадцать лет, он путешествовал за границей. Во Франции он получил письмо от друга в Польше, который сообщал, что возвращение в Польшу в данный момент может быть опасно, поскольку армия русского императора только что оккупировала Варшаву. Отчаяние Шопена отражено полностью в его Этюде Номер 12. Очень известная пьеса, конечно же, а только, видите ли, почти все пианисты, ее играющие, играют ее дабы похвастать своей техникой. Таким образом, душа пьесы теряется. А вот теперь, сказал я им, вы услышите эту вещь в том виде, в каком Шопен ее замыслил.

Детство это, вот что — признаю. Но виновата была Мелисса. Я тут не при чем. Без дальнейших слов и объяснений я начал Этюд. Для пианиста-самоучки это очень трудная пьеса, уж вы мне поверьте. Я ошибся три раза, и еще два или три раза был близок к ошибке — все это в течении трех минут — длина всего этого небольшого опуса. Но закончил я страстно — там, где большинство исполнителей приглушают. Я против ненужного лиризма там, где необходимы страсти.

Я поднял голову. Заметили ли они разницу? Уайтфилд заметил. Он просто кивнул, но в кивке этом было столько понимания, что мне захотелось вскочить, подбежать, и обнять сукиного сына. Алекс подмигнул мне и вдруг опять стал фиолетово-алый. Мелисса пожала плечами.

А затем, неожиданно, Вдова Уолш захлопала. По началу это выглядело неуместно, но Уайтфилд присоединился к ней почти сразу, а потом и Алекс — в основном, чтобы спасти ситуацию, я думаю.