Изгнание из ада - Роберт Менассе

Или такой эпизод: Виктор с дедушкой в кофейне, после уроков. Он вел себя молодцом, по-взрослому, долго сидел рядом, спокойно, так что слишком просторная, купленная «на вырост» одежда казалась сшитой по мерке и более-менее элегантной, по крайней мере пока он не шевелился, и вот на вопрос деда, не хочет ли он что-нибудь еще, Виктор против ожидания ответил не «нет, спасибо», а, как впоследствии выразился дед, «ни с того ни с сего» брякнул: «Да, еще малинового соку, пожалуйста!»

— Викки, золотко мое! Если одна порция содовой с малиновым соком стоит четыре шиллинга, то сколько стоят две порции?

— Восемь шиллингов! — мгновенно подсчитал Виктор.

— Браво, Викки! Золотко мое, ты станешь новым Эйнштейном! А теперь послушай меня, Эйнштейн! Сегодня мне предстоит посетить еще три кофейни. Коли я в каждой стану покупать тебе две содовые с малиной, во сколько это обойдется? Да прибавь две порции в этой кофейне. А потом помножь на тридцать, это за месяц, и вычти результат из моего месячного жалованья. А теперь скажи, стоит ли мне в таком случае вообще ходить на работу.

— Еще что-нибудь? Содовую с малиной для молодого человека?

Дед с ободряющей улыбкой посмотрел на Виктора.

— Нет, спасибо.

Если бы тем все и кончилось. Увы! Дедушка рассказал эту историю бабушке («Ты только представь себе, Долли!»), а бабушка («Откуда у ребенка такие запросы?») рассказала ее Викторовой маме, и мама возмущенно спросила, о чем только Виктор думает.

— Ты что, решил испортить себе зубы? Восемь содовых с малиной! Когда ты, наконец, повзрослеешь?

Виктор уже ни на что не мог положиться, даже на обаяние детских недоразумений. Фраза вроде «Моя мама — барышня» еще совсем недавно вызывала у мамы растроганно-оживленный смешок, теперь же она бросала на него нервозный взгляд, качала головой и говорила: «Ох, Виктор, ты сам не знаешь, что говоришь. Помолчи, не выставляй себя на посмешище!» Вероятно, она хотела сказать, что он выставляет на посмешище ее, маму, которая звалась Марией, была барышней и имела сына. Она устроилась на работу в «Эспрессо-реаль», официанткой. Каждый вечер после школьного дня между половиной шестого и шестью дедушка приводил Виктора туда, прямо-таки вталкивал его в стеклянную дверь кафе и чуть не бегом спешил прочь, для своих лет он был по-прежнему «легок на ногу». Больше всего на свете дедушка презирал две вещи: во-первых, австрийский футбол после ХКА и австрийской суперкоманды[5], а во-вторых, эспрессо. Что при существующих кофейнях кто-то ходит в эспрессо, было для него столь же непостижимо, как и то, что люди, помнящие футбольного гения Зинделара, готовы выложить восемьдесят шиллингов, чтобы посмотреть на пратерском стадионе игру «нынешних неумех», это позорище, хуже которого может быть только одно — работа в эспрессо. Что его сын «ни с того ни с сего» — для деда практически все случалось исключительно «ни с того ни с сего», таков был его жизненный опыт — оставил мать «золотка», сперва, вероятно, потрясло его и показалось непонятным, но, когда мать Виктора вскоре после этого устроилась на работу в эспрессо, ему все стало ясно. Эта женщина с красивыми длинными ногами и обаятельной улыбкой сумела благодаря замужеству попасть в семью Абраванель — однако ж она не Абраванель и никогда таковою не станет. Ведь у истинных Абраванелей эспрессо вызывают одну-единственную реакцию — держаться от них подальше.

Потом Виктор полчаса, а порой и час сидел за одним из столиков «Эспрессо-реаль», совершенно неподвижно, целиком сосредоточившись на том, чтобы не позволить рукавам изрядно великоватого синего блейзера соскользнуть до кончиков пальцев, и ждал, когда мама закончит смену. В сомнительных случаях, не зная, чем заняться, он рассматривал пуговицы блейзера, украшенные тиснеными якорьками. Он усвоил, что у детей есть своеобразная привилегия: они могли пока выдавать отупение за уход в фантазию и получать за это похвалы. Виктор уныло пялился на желтые металлические пуговицы блейзера, а немного погодя какой-нибудь господин уже окликал его: «Эй, молодой человек! Они что же, из чистого золота? Ты никак клад нашел?» Или: «У тебя там золотые дукаты нашиты? Похоже, ты богач!» Виктор прекрасно знал, что разочаровывать взрослых нельзя, ни под каким видом, и потому всегда, застенчиво краснея, отвечал «да». После чего они хвалили его фантазию, да-а, фантазия у детей поистине не ведает пределов, в пуговицах они видят пиратские сокровища. И корпулентные господа с их перстнями-печатками и «сальными зачесами» — так мама говорила дома, но Виктор ни в коем случае не должен повторять это вслух, Боже его упаси сказать так в присутствии этих господ, которые причесывались по-мокрому, отчего зубья гребешка оставляли в волосах заметные дорожки, а на лбу выкладывали завиток, — эти господа, задумчиво сидевшие над бутылками пива, курившие и поджидавшие случая приволокнуться за барышней, то бишь за Викторовой мамой, начинали вспоминать невообразимое — собственное свое детство. Снова и снова посетители эспрессо называли мальчугана, который, склонив голову, изучал пуговицы своего блейзера, «славным», «послушным», «ребенком с богатым воображением», а то и «мечтателем», на что мама регулярно с улыбкой сообщала, сколько «хлопот» доставляет ей этот ребенок. Виктор заливался краской, одновременно стараясь сделать вид, будто ничего не слышал, ведь послушный ребенок не слушает разговоры взрослых, поскольку, как известно, целиком погружен в мир своих фантазий, — а потом, опустив голову, снова принимался поглядывать снизу вверх. Клиенты в этом маленьком темном заведении, подзывая его маму, кричали: «Барышня!» И его мама, барышня Мария, приносила желаемое. В кофейнях, где он бывал с дедом, метрдотели и официантки относились к нему очень дружелюбно, здесь же, в этом эспрессо, обслуга в лучшем случае игнорировала его, а то и одергивала. И этой обслугой была его собственная мама. Тем не менее он ужасно ею гордился. Наблюдал, как мужчины увиваются вокруг нее, вокруг неприступной барышни с сыном, как они провожают ее взглядом, когда она снует среди столиков. Они думали, он грезит о пиратских кладах, а он видел, о чем грезят эти мужчины: о ножках его мамы. Она ходила в короткой черной юбке с белым фартучком и в черных сетчатых чулках. «Эспрессо-реаль» был одержим навязчивой идеей — этими ножками. Дома мама первым делом, как футболист, пуляла туфли в угол, снимала чулки, ложилась на диван и массировала ступни, лодыжки, икры. Я заработаю расширение вен, говорила она; он не знал, что такое расширение вен, очевидно, какая-то штука, которую зарабатывают взрослые, а она массировала ноги и устало говорила — как часто? сто раз? возможно, всего-то один раз, просто именно этот единственный раз и сохранился в памяти. Виктор, говорила она, знаешь, когда познакомилась с твоим отцом, я хотела учиться дальше. Незачем тебе учиться, сказал он, ведь свою жену я пронесу по жизни на руках. По жизни на руках, повторила она, разминая стопы, а Виктор тихонько сидел рядом и смотрел во все глаза. Едва концы с концами сводим, вот какая у нас жизнь, сказала мама. Сейчас — быстро прикинула она — я бы училась на шестом курсе. Нет! Она рассмеялась: я в вечные студентки не собиралась, уже бы закончила учебу. А каков итог? Нервы на пределе. Что я получила? Докторское звание? Отнюдь, расширение вен. Она засмеялась, и Виктор, как большой, хотел ее утешить. Барышня, сказал он, пытаясь прижаться к ней.

— Виктор, хватит валять дурака!

Когда это было — в тот же вечер или в какой-то другой? Мама уснула на диване, даже не накормила Виктора и не уложила спать. Виктор сидел рядом, смотрел на нее, мало-помалу угадывая, что тоска и вблизи создает чувство отдаленности, потом тихонько встал, медленно, не дыша. Долго ли проживешь, если толком не удается продохнуть? На полу у дивана скомканные мамины чулки. Виктору было ясно, надо поспешить. Если он хочет прочувствовать, ощутить, каково это — быть таким желанным, вызывающим восхищение и любовь, как его мама, то должен торопиться. Незачем терять время, снимая ботинки и брюки. Замешкаешься только, а мама может проснуться и застукать его еще прежде, чем он испытает это долгожданное чувство. И он попытался натянуть чулки прямо поверх ботинок и слишком просторных, купленных на вырост брюк из серой фланели, дернул и — мама проснулась. Чулки конечно же порвались.

В детстве Виктор трижды получал от взрослых затрещины. Дважды от собственной мамы. Это был первый раз.

Прицепить ножные цепи к железным крючьям талей. Подтянуть вверх. Вот так, Сеньор! Тело качалось как маятник, снова и снова выгибалось на весу. Голова моталась из стороны в сторону — гротескный жест отрицания. Не кричишь, Сеньор? Сейчас запоешь!

Разинутая немая пасть, в глазах крик. Скованное тело бьется туда-сюда. Дергающийся комок жизни. На весу.