Женская верность - Татьяна Буденкова

Устинья услышала в словах сына раздражение и сердце резанула обида. Она накинула на плечи фуфайку и толкнула дверь.

— Мамань, ты куда? — Илья, оказывается, не спал.

— На двор. Спи. Вишь, девки уж спят, — и Устинья вышла.

У входа в барак остановилась. Ночь была звездной. Она подняла глаза, в ярком свете луны, чуть в стороне, светила звезда. Названия Устинья не знала, но когда ещё жили в Покровском и были молодыми, то договорились с Тихоном, который в ту пору часто уезжал то в Москву, то куда в другое место, на заработки, что ежели затоскуют друг о друге, а весточки не будет, то надо посмотреть на эту звезду и она как мостик свяжет их. Устинья смотрела на звезду и слёзы медленно катились по щекам.

В комнате, когда Устинья вернулась, никто не спал. Илья сидел у приоткрытой печной дверки, лицо его чуть освещалось пламенем догоравших дров. Елена и Надежда, прижавшись друг к другу, сидели на кровати.

— Мам, не надо нам в военкомат идти… — Илья провел рукой по стриженой голове, будто приглаживая бывшие вихры.

На стене четко тикали ходики. И на нарисованной на них кошачьей мордочке, в такт ходу смотрели кошачьи глаза.

На какое-то время Устинье показалось, что она видит все происходящее со стороны.

— Мамань, ты чего? Мам!

Ноги Устиньи подкосились и она грузно осела на пол.

— Бумагу покажите, — где-то в душе бился лучик, может без рук без ног, но живой. А они дети, что с них возьмешь?

Включили свет. Илья достал газетный сверток. Развернул и на стол выпали две бумажки.

Елена читала, а голос дрожал как от мороза.

С этого вечера походка Устиньи изменилась. Как она сама говорила: "Шлёпаю".

По вечерам, когда все укладывались спать, часто вспоминали свою деревенскую жизнь. И не было в тех воспоминаниях ни горечи, ни боли. Каждый рассказывал что-то своё. Разговор тёк неспешно, часто надолго прерываясь, но никто не засыпал, каждый видел свои прошедшие мгновенья.

Теперь Илья появлялся домой чаще. Забегал между сменами. Колол про запас дрова, таскал воду. Научился подшивать валенки.

А Устинья, выходя вечерами на улицу, смотрела на далёкую звезду и пересказывала своему Тихону как да что у них в семье. Ведь звезда-то теперь к нему ближе стала.

Всё чаще в разговорах возвращались к тому, что бабушке Прасковье и Акулине надо к ним перебираться. Тем более, что Тимофей не против. А как война окончится — сам приедет. Вот Акулину отпустят с трудового фронта, и пущай едут. Мечтали, как будут встречать их, да как те будут удивляться. Планировали кого куда поместить в комнате. Стул, ещё до войны приобретенный Тихоном специально для Прасковьи, стоял у окна, как бы всем своим видом подтверждая, что всё так и будет.

А война всё шла, шла, шла…

Глава 10

ПРОХОДИТ ВСЁ

Как бы долго не тянулось тяжелое время, но и оно кончается. Теперь уже наши наступали и окопы рыть не надо было. Понарыли когда отступали, да и другая сторона постаралась. Воронками от снарядов, да окопами чуть ли не каждую деревню опоясали.

Взвод, в котором вместе с другими мобилизованными женщинами копала окопы Акулина, распустили по домам, выдав демобилизационные документы. Расходились, сдержанно попрощались. Как сказала Мотя: "Встретились без радости — и разойдемся без печали". Почти у каждой женщины впереди маячила невеселая перспектива. У кого за время отсутствия порушилось хозяйство, у кого и вовсе дом сгорел. А кто просто места жительства лишился, поскольку от того места одни печные трубы остались. У Марьи умерла старая мать. Ещё у одной — сразу двое младшеньких братишек погибли. Как отписали родственники, подорвались на найденном снаряде. Кто-то совсем не получал писем и теперь не знал, что ждёт по возвращении. Но никто ничего хорошего не ждал.

Письма от Устиньи Акулина получала, хоть и не очень часто, но была в курсе всего, что происходило с семьей. Узнав о смерти племянницы и гибели Тихона, по ночам молясь о спасении Тимофея, молилась и за Ивана. О матери своей ничего не знала, потому как ни одного письма из деревни не получила. И мысли были всякие и страшные, и обнадеживающие. От Тимофея тоже перестали приходить письма. На запрос, составленный с помощью Ивана Федоровича, пришел ответ, что часть, в которой служил Тимофей, с боями выходила из окружения и поэтому сведений по многим бойцам, в том числе и по Тимофею Винокурову, на данный момент нет.

Иван Федорович, распустив свой женский взвод, снабдив всех документами и сухим пайком на дорогу, остался не у дел. Потому как нога его после ранения срослась криво и перестала гнуться. Куда такому деться в армии? А от деревеньки, из которой он призывался, не осталось ничего. Узнать о своей семье хоть что-нибудь он не смог, потому что не у кого было. Один бурьян на обгорелых деревяшках раскачивался на ветру, да ничего не говорил. И тогда он решил, что будет пешком обходить все населенные пункты, расположенные поблизости от его деревни — может так и своих найдет, али уж узнает что с ними сталось.

Где на попутках, где на подводах, где пешком — Акулина возвращалась домой. Уже приближаясь к родным местам видела, что война не пощадила их. В Михайловке снаряд угодил в церковную стену. Церковь чудом устояла, но начавшийся пожар уничтожил большую половину первого этажа. От сельсовета остались одни головешки, да люди говорят, партизаны сожгли, потому как немцы там штаб устроили.

Дорога к селу мало чем изменилась. Только ям, да ухабов прибавилось так, что лучше шагать по обочине. Перекинув через плечо лопату, с привязанным к черенку узелком, Акулина шаг за шагом приближалась к дому.

Вот и калитка. Несколько шагов по ступеням крыльца, дверь не замкнута. Сразу за дверями на лавке сидела мать, опираясь на костыль. Вид у неё был воинственный. А по полу расположились все пятеро Натальиных ребятишек. Услышав дверной скрип, Прасковья выставила костыль, отгораживая выход: "Уж я вам набегаю! Только и знай, тепло выпущают". И осеклась. Глаза её различили в дверном проёме неясную фигуру: "Ты, щёль, Наталья?" Но голос дрогнул. Мелковата фигура для Натальи.

— Мам, не пужайся. Это я, Кулинка.

Просковья дернулась, пытаясь встать, вытянула вперёд руки: "Дитятко моё-ё-ё-ё…" Акулина опустила лопату с плеча, положила на стол узелок.

— Ну, будет, будет. Как ты тут? Ни строчки. Душой изболелась, — Акулина прижала к себе материнскую голову и вдыхала, вдыхала… с детства знакомый, такой родной и любимый запах.

— Да некому отписать. Наталья неграмотная, мужика её на войну забрали, да там он, бедолага и остался. Я слепа и тоже неграмотна. А что всех тут собрала, ты уж не ругайся. Чем две избы топить, да бегать из одной в другую с её-то ногами, мы порешили, что уж вместях лучше.

Такого поворота дел Акулина никак не ожидала и была рада, что всё так обошлось.

Вечером все сидели за одним столом и ели из большой алюминиевой чашки перловую кашу, сваренную из сухого пайка Акулины.

— Благодарна я тебе Наталья не знамо как, за то, что мать спасла и дом сохранила.

— Ой, Кулинка, мы ить курей твоих зимой не уберегли. Как воинские части проходили по деревне, то мы курей и недосчитались. Исчезали одна по одной. А уж последнюю долго дома хранили, покель вся моя куча зимой не заболела. Вот мы понемногу и добавляли, щёб детишек поддержать. Ну а я теперь не вдовая, и не замужняя. Пропал мой Антип без вести. Ну как, ну как может человек невесть куда деться? А, думаю я, может бог дасть объявится мой Антипушка?

— Про мово Тимофея тоже отписали, что где он не знают и ответить покель не могут.

Долго ещё в этот вечер три женщины судили да рядили: что было, что будет и мечтали — чем сердце успокоиться. А на следующий день Наталья натопила свою избу и перевела весь свой выводок к себе домой.

Акулина по новой написала в часть, где раньше служил Тимофей, и стала ждать ответа. Тем временем побелила закоптившуюся печь у себя, и в доме Устиньи. Вычистила, выскребла каждый закуток не только в домах, но и во дворах. От Устиньи пришло подряд два письма, в которых Акулину и Прасковью настойчиво уговаривали переезжать к ним, и побыстрее. Но Акулина не могла решиться. Вдруг Тимофей раненый, али как ещё приедет в деревню, а её не будет. И Акулина ответила, что вот теперь уже конец войны не за горами, а там как полная демобилизация пройдет, то видать будет. Да и может она отыщет сама его. Но время шло, а Акулина получала только всякие отписки и никаких сведений о Тимофее. Вернулся по ранению сосед. От обеих рук остались одни култышки. Приехал пьяный и поселился у себя в курятнике. На все уговоры жены перейти в дом отвечал, что ежели бы его медсестра сюда не доставила, то уж лучше в доме инвалидов проживался бы.

— Я теперь всякого достоинства лишен. По нужде и то срамота одна. Не трожьте меня. А то как бог свят, утоплюсь! — обросший, грязный, орал во весь двор на своё семейство.