Совместимая несовместимость - Анастасия Комарова

Они шли втроем, растянувшись на всю ширину центральной улицы, кайфуя оттого, что никому не могли этим помешать — потому как им почти никто и не попадался навстречу, кроме двух-трех бабулек с авоськами, набитыми красным болгарским перцем, да одной дородной мамаши с двумя громко клянчившими мороженое мальчишками.

Несколько раз они останавливались.

Сначала у окна нежно-голубого киоска, чтобы выпить по стаканчику холодного, кислого кумыса. Мишка кумыс пить не хотел, но ему пришлось — ведь его навязчивым хором заверили, что это лучшее средство «от нервов». И затем шли дальше, невоспитанно причмокивая от восхитительного, сладкого послевкусия. Еще раз остановились, чтобы покурить, сидя под большим инжиром на теплом каменном парапете и разглядывая живописно размытые дождем буквы афиши на белой стене открытого кинотеатра. И в третий раз — чтобы полюбоваться морем, которое увидели с аллеи, поросшей пальмами и кипарисами, — оно синело внизу, как огромный сапфир в оправе из бирюзы неба и желтого золота солнечных бликов. И оно снова поманило, обещающе раскрыв прохладные, свежие объятия... Но они были близки к цели. Целью прогулки был дворец. Городок, со всеми своими кинотеатрами и столовыми, ресторанчиками и магазинами, аллеями и клумбами, был всего лишь обрамлением дворца — настоящего замка и огромного, поистине великолепного парка.

«Милые, чудные, далекие и нереальные: графы, бароны, фрейлины и великие князья — Шереметевы, Воронцовы, Голицыны! Не знаю, что вы там сделали плохого или хорошего в истории моей страны, мне об этом все равно никто и никогда не расскажет правду, даже если кто-нибудь ее и знает. Зато я точно знаю, что вы сделали лично для меня. Вы жили так, как вы жили, так, как я никогда не буду жить, но, чтобы мне легче мечталось, вы оставили мне эти дворцы и парки, усадьбы, особняки, деревни, зимние сады и коллекции фарфора. И это гораздо реальнее и ценнее для меня, чем все то другое, может быть, тоже прекрасное, совершенное вами...»

— Сейчас увидите, где я работаю! — сказала Варвара с не считающей нужным таиться гордостью.

Она явно разделяла его слабость к наследию царизма.

Узнав, где и кем она работает, он был удивлен, а еще больше, как ни странно, уязвлен — она ведь оказалась совсем не той «провинциальной барышней», за которую ее поначалу принял Мишка, да и он заодно!

Родом-то она была из Харькова, где и по сю пору оставались ее родители, но, оказывается, уже четыре года жила в Москве — ее отец, художник, всю жизнь прослуживший при каком-то местном Дворце пионеров, был не совсем обычным — этот чудак, очень талантливый, по рассказам тети Клавы, человек, с детства приобщал Варвару к прекрасному, учил ее рисовать и, наверное, много в нее вложил — не так-то просто с первого раза поступить в престижный московский институт! Теперь она была уже на пятом курсе, подрабатывала, снимала на пару с подругой маленькую квартирку, а здесь, конечно же, не работала, а проходила дипломную практику по модной нынче специальности «художник-реставратор». Ей удалось счастливо совместить учебу и отдых, договорившись с лояльно настроенным деканатом — благо что во дворце вечно шли реставрационные работы, а в запасниках экспонатов хватит еще на несколько поколений студентов.

«Да она, оказывается, времени даром не теряла — успела и в институт поступить, и замуж выскочить, и развестись, и... Интересно, что еще?»

Так думал Иван, глядя, как уверенно и спокойно проходит она мимо лохматых пальм, каменных парковых скамеек и роскошных, еще ярких цветников, как стильно и просто белеет грубый хлопок рубашки над когда-то голубыми джинсами. Как по-хозяйски она оглядывает все это великолепие и как гармонично здесь смотрится... А впрочем, почему нет? Ведь ей-то оно почти родное, столь же привычное, как им привычны чахлые березки во дворах, вечно поломанные неугомонными дебилами лавочки в скверах и ядовитая желтизна московских одуванчиков...

— Ну, вот мы и пришли.

Они посмотрели вслед ее взлетевшей руке и увидели небольшой каменный бассейн, наподобие восточных или итальянских. В нем, как и десять лет назад, цвели нереально-совершенные, ну прямо индийские лотосы, белоснежные, нежно-розовые в середине кувшинки. Воды почти не было видно среди их темно-зеленых листьев-сердец. Бассейн укромно расположился под сенью мрачной средневековой стены начинавшегося здесь замка. Окна цокольного этажа были распахнуты, но забраны тяжелыми коваными решетками.

Варвара подошла, наклонилась и приветливо помахала рукой кому-то в окне. Иван с любопытством заглянул туда же — в прохладном полумраке, разбавленном желтым светом настольной лампы, в гулкой тишине замкового подвала, по центру большой комнаты, а может, маленькой залы, были сдвинуты обычные рыжие канцелярские столы, беспорядочно заставленные масляными бутылочками, баночками, заваленные книгами, рамами, листами... Над всем этим, сутуло склонившись, нависал некто в белом медицинском халате — в ответ на Варино приветствие он поднял голову и, сверкнув «ботаническими» стеклами очков и рассеянной улыбкой, быстро помахал бледной рукой с инопланетно-длинными пальцами и снова склонил над столом гладковолосую голову.

— Это Евгений Евгеньевич... Наш руководитель практики, — с уважительной нежностью сказала Варвара.

Ее тон был столь нежным, что Иван вдруг брякнул с неожиданной сварливой злобой:

— И что, хочется тебе всю жизнь копаться в старье?

И моментально устыдился этой поистине идиотской фразы, живо и неприятно напомнившей ему соседку по этажу — потомственную продавщицу, противную неряшливую тетку, которая в детстве была противной неряшливой девчонкой и говорила о его отце, инженере, примерно те же фразы с примерно такой же, завистливо-презрительной и злобной интонацией. От этого он разозлился еще больше, но Варвара, не заметив ни его тона, ни состояния, совершенно искренне ответила:

— Конечно! Здесь ведь сокровища. Вы даже не представляете... — и пообещала: — Вот в среду будет неэкскурсионный день, я вам обязательно покажу.

И они снова шли дальше — по гравиевым дорожкам цвета светлого янтаря, с двух сторон сжатым неправдоподобно зелеными, невероятно ухоженными лужайками, с круглыми, овальными, пирамидальными кустами лавра на них, подстриженными, как «при графе»...

И скоро они увидели пень.

На самом-то деле это сооружение не было пнем. То есть когда-то оно, конечно, было просто пнем, огромным, круглым, оставшимся от какого-нибудь гималайского кедра. Еще в графские времена кедр, видимо, срубили, так как он, скорее всего, мешал виду из дворцовых окон. А из пня сделали некое подобие огромной природной вазы — кору ободрали, ствол отполировали до светло-медового с шоколадными прожилками блеска, а сердцевину выдолбили, засыпали землей и усадили цветами.

Великолепная в своей изысканности выдумка. Вековая мощь основания огромного дерева заботливо и надежно защищала полянку в центре, цветущую каждый год какими-то несерьезно-нежными, почти полевыми цветами — не то анютиными глазками, не то маргаритками. У этого пня они и остановились.

Пень одиноко стоял в центре небольшой лужайки — один край ее заканчивался искусственным обрывом, который удерживала трехметровая каменная стена. Внизу, под обрывом, темнела дворцовая площадь, так что прямо напротив пня, отделенный от него лишь несколькими метрами брусчатки на дне обрыва, возвышался знаменитый дворец, точнее, замок. Вернее, та его сторона, что была замком, построенным по всем законам европейского Средневековья — с высокими узкими окнами в темных дубовых рамах, с почти готическими кружевами маленьких башенок на зубчатой стене... Ибо у этого строения, воплотившего то ли несбыточные мечты, то ли вещие сны влюбленного архитектора, есть две стороны — они отличаются друг от друга, как отличается любовь от страсти. Одна, «английская», выходит, как и положено, в сад, что на многие гектары вокруг превратил окрестные земли в волшебную сказку. Вторая, и это уже не замок, а именно дворец, — сахарно-белая, похожая на Тадж-Махал, с «бахчисарайским» фонтаном у входа и анфиладами мраморных лестниц, — смотрит в сторону моря, которое ласково и покорно плещется внизу, отделенное от него лишь изумрудным ковром душистых сосновых крон...

Разглядывая с высоты лужайки пустынную дворцовую площадь, Иван вспомнил, как смотрел на нее очень давно: пень был излюбленным местом для игр, еще когда они были детьми. Да и потом часто сидели на краю обрыва, прислонившись друг к другу спинами — Варвара предпочитала видеть пень и темнеющую за ним тихую глубину парка, а он — шумную площадь внизу, кишащую в те времена любознательными иностранными туристами и пионерами-артековцами — их ежедневно, как на работу, привозили сюда в раскаленно-желтых, чадящих «икарусах».

«Любопытно, — подумал он, — в конечном итоге каждый из нас стал именно тем, кем и должен был стать в результате этих посиделок: она — художницей, я — писателем...»