Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

А рассвет наступал. Теплые лучи, дробясь в широких окнах, залили палату золотисто-алым светом. Остро и пряно пахло расцветающей сиренью. Минсылу раздвинула тяжелые шторы, выглянула. И тут же взгляд ее упал на знакомую белокурую девушку, поднимавшуюся по госпитальной лестнице с прижатым к груди огромным букетом цветов. Ее пропустили в палату. Она стояла у койки Максима, и такой счастливый и тревожный свет мерцал в ее серых, слегка раскосых глазах, что Минсылу поняла все…

Девушка шепотом спросила Минсылу:

— Как его состояние? — Голос ее был тонок и робок. — Говорите, лучше? — Глаза ее наполнились слезами. — Я не могу без него. Если б вы знали, какой это человек…

Минсылу с грустью взглянула на него.

— А Максим любит вас?

— Максим? — Она подняла на нее глаза, все еще полные прозрачных слез, попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. — Право, еще не объяснялись…

Минсылу вдруг захотелось плакать от беззаветной и чистой наивности этой пичужки с льняными волосами.

— Букет можете оставить, я ему обязательно передам. А пока ему нужен сон.

— Спасибо вам…

3

Казалось, нечаянная и большая радость поселилась в Минсылу. Голос ее звучал уверенно и жизнерадостно и в больничной палате, и в комнатушке, и в тихих ольховых рощах предместья, где они обычно гуляли с Максимом.

Она сама не могла толком объяснить причин этого редкого душевного подъема. Может быть, виной тому — робкая радость в глазах девушки-художницы, неуверенная улыбка на бледных губах Максима.

Сняв платок, Минсылу прислонилась к стволу ольхи. Ветер стих. И даже кудрявое облачко, спешившее куда-то вдаль, казалось, замерло, зацепившись за густую крону.

В тот день, когда они с Максимом пришли сюда, маленькие почки только стали набухать. И вот недавно, не в силах сдержать могучую зреющую мощь жизни, они раскрылись навстречу солнцу, и ольха окуталась трепетным зеленым облачком. В свое время кто-то водрузил меж крепких верхних ветвей колесо телеги, и вот уже вьют крупное гнездо вестники семейного счастья — аисты. Целый день над деревом слышны были взмахи сильных крыльев, и от их упругого ветра дрожали тысячи сережек. И часто Минсылу смотрела, как вступает в свои права новая молодая жизнь. Она уже научилась сдерживать свои чувства, боль утраты стала глуше, да и не верила она в возврат прошлого, прошлых ощущений и желаний, прошлых порывов и надежд.

Она желала счастья Максиму и его беленькой Лесе. Но в этом пожелании был, однако, и привкус легкой успокоительной горечи.

4

Сарьян намеревался провести в деревне несколько дней, привести в порядок обветшалую крышу, починить сарай. Но вышло иначе. Празднества по поводу его возвращения затянулись, приглашали его чуть ли не в каждый дом. А разве откажешься, если не хочешь обидеть? И лишь после сева односельчане дружно помогли ему привести подворье в порядок.

Дождался наконец своего дня и Ульмаскул-бабай, он приволок-таки бочонок с брагой-медовухой. Долго сидели в тот вечер. Помянули не вернувшихся с войны. За Валихана выпили отдельно. Не забыл Сарьян и покойного доктора Йозефа и его семью, и Максима, и Котэ Абашидзе. За всех поднимал тост.

Через все скитания по госпиталям он сохранил коротенькое прощальное письмо Зденки: «Когда выздоровеешь, обязательно приезжай, милый Ян». Как она там, в своем селе на освобожденной земле? Далекая Словакия стала близкой его сердцу. Там он словно бы второй раз родился. И с благодарностью вспоминал доброту и отважность братьев-словаков.

Часто вспоминали и Минсылу. И когда кто-то произносил имя голубоглазой девушки, Сарьян мрачно смотрел перед собой, трезвея. Сочувствие тоже порой бывает пыткой… Кто-то деловито предположил: «Что же сделаешь. Для нее Сарьян-то того… в погибших. Замуж, наверно, вышла. Женщине нужна семья. Это мы, кобели, до сорока лет можем бегать, хвост задравши…» Сайда отчетливо видела его мучения и теперь мучилась угрызениями совести. Дернуло же тогда ее за язык сказать Минсылу, что мертвые не возвращаются. И, встречаясь взглядом с Сарьяном, виновато заливалась краской.

За день до отъезда, как бы желая накрепко запомнить родные места, Сарьян прошелся по полям. Шагая вдоль борозды, он нагнулся, взял горсть крупитчатой, духовито пахнущей земли и покачал головой.

— Как пух, земля, — он понюхал ее и медленно, задумчиво пропустил ее через пальцы. Вспомнились братские могилы — сколько вот таких горстей побросал он в них…

Он вздрогнул от дружного «ура», раздавшегося где-то внизу у моста. И невольно улыбнулся: ребятишки играли в войну. Вернее, в тот бой, последний бой Сарьяна у моста, о котором он рассказал землякам. И те, конечно, детишкам…

Подошел поближе и удивился переимчивости ребят: оборона моста шла по всем правилам тактики. Потом он убедился, что игра в войну стала игрой целого ребячьего поколения. «Стреляйте, ребята, подрывайте мосты, танки. Но дай бог, чтобы все это было только игрой… Вот и «в тебя» уже играют, Сарьян. Что ж ты не гордишься, а хмуришься?»

Он пришел домой, рассказал матери. Они невесело посмеялись, мать взгрустнула. Сарьян вышел во двор, взял в руки топор и наколол целую гору дров. А вечером зажег лампу, с жадностью набросился на книги. Читал без разбора, истосковался по печатным страницам. Вначале залпом одолел фантастическую повесть Циолковского, потом принялся за книгу о героизме конников в Великую Отечественную. Не заметил, как стрелки часов показали полночь.

— Спать пора, засиделся. Не праздник же завтра, — подала голос мать. — Отдыхай, сынок.

— Сейчас, сейчас, мама, — нетерпеливо отмахивался он.

Проснулся он на рассвете от дуновения прохладного ветра, выглянул во двор. Словно зацепившись за ворота, висела луна. Легким, теплым, беззвучным снегом осыпалась черемуха.

На подоконнике ветер шевелил страницы недочитанной с вечера книги. Откуда-то издалека донесся приглушенный колокольный звон. Ему вдруг почудилось, что околицей мчатся косяки веселых и сильных коней.

Удивительная ночь… Не открывая глаз, он слушал предутреннюю тишь, в которой до ломкости был прозрачен каждый звук. И пьянящее чувство покоя охватило его.

Воображение рисовало самые фантастические картины. Уже это не луна, а серебряная в золотой оправе чаша, льющая на землю лучи. Где-то вдоль извилистой линии горизонта скачут, раздувая ноздри, серебряные кони; радужно переливается кошевка; серебрится, путаясь в звездах, длинная борода сказочного богатыря — владельца дивной упряжки.

А музыка — странная, приглушенная, звучащая в синем безмолвии, усеянном звездами. Словно хрустально поют звезды, задевая друг друга. Живая, дышащая тишина, так не похожая на ту, что освещается ракетами…

Взвились на дыбы огнедышащие кони, сильная рука богатыря натянула вожжи, и крутошеие скакуны остановились как вкопанные. Могучие руки втянули Сарьяна в возок-кошевку.

И мчатся кони по