Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Был и в ее жизни красавец парень. Но как уехал на Дальний Восток, так и пропал. Ни слуху ни духу. А ведь клялся, говорил: «Не забудь! Не оставь без ответа мои письма!»

Шагая рядом с Сарьяном, Дания будто вновь услышала клятвенные слова того красавца парня, которые оказались обманом. А обман она не переносила. Со свойственной юности категоричностью она раз и навсегда решила, что никакой любви вообще на свете не существует, что все мужчины скроены на один лад, и стала резко отвергать все многочисленные знаки внимания со стороны даже интересных и серьезных парней. Так продолжалось до тех пор, пока она не увидела Сарьяна. И со сладким ужасом начала чувствовать, что он не безразличен ей…

Она тайно ревновала его к каждой женщине, которой он улыбался, с которой заговаривал. Но ей все не верилось, что он чист и безгрешен. Ей все казалось, что у Сарьяна есть обожательницы, с которыми он тайно крутит любовь. Женщин, молодых и красивых, на заводе много, больше, чем мужчин. Стыдно сознаться, но Дания даже провожала его дважды до дому, прячась за деревьями. Она убедилась, что у Сарьяна никого не было. А он… он смотрел на нее как на девчонку, которая еще ничего не смыслит в жизни. И вот теперь… невеста! У Сарьяна невеста!..

Дания шла рядом. Она тоже ничего не видела. На глаза наворачивались слезы.

— Она у тебя красивая, Сарьян.

Он скользнул взглядом по ее вспыхнувшему лицу. И ответил:

— Кто-то из восточных мудрецов говорил: «Родинка на щеке любимой дороже мне всех богатств Востока». Или примерно так. А она еще и большая умница, Дания. Потому-то и дороже всех.

Дания этого не могла пережить. Слезы сами заскользили по щекам. Она чуть слышно выдохнула:

— Мне налево!

Дания, не попрощавшись, ушла. Сарьян тотчас же забыл о ней. Ему почему-то вспомнились слова Валихана, воюющего сейчас где-то в районе Харькова: «Война, брат, не прогулка. Убьют — и останется она у тебя одна, а то и с ребенком. Нет, я не хочу сказать, что обязательно должен погибнуть, но тут уж кому какая карта выпадет…»

Может быть, он был прав?..

Однако успокоения эта мысль не принесла.

2

Едва Сарьян появился в цеху, как ему сообщили интересную новость: приходил секретарь горкома партии Раянов и подробно расспрашивал о новом порядке сдачи и приема смен без остановки станков.

Хафиз Ибатуллович был донельзя доволен:

— Очень уж тебя Раянов хотел повидать, побеседовать, — он похлопал Сарьяна по спине. — Ты понимаешь, что это значит, если этим делом интересуются партийные органы? Вот увидишь, по всей стране пойдет!

— Ну уж, сразу по всей стране!

— А как же ты думал! Это не шутка — такая экономия!

В этот день Сарьяну удалось вырваться с завода пораньше. Он зашел в техническую библиотеку, подобрал нужную литературу по металловедению и отправился домой. Но заниматься не хотелось. Он просто не мог. Сарьян смотрел в книгу, а строчки расплывались. Вместо формул и чертежей видел ее глаза, ее улыбку. Он отложил книгу. Сбросив рубаху, обнаженный по пояс, переколол хозяйке дрова, принес воды. Ему захотелось как-то отметить этот день — день горько-счастливой встречи. Сбегал в магазин, купил бутылку портвейна, и они со старушкой закатили пир. Она долго отнекивалась: «Юк, улым, ярамай, гонах!»[14] А потом, махнув рукой, храбро выпила две рюмки…

Поздно ночью он писал письмо Минсылу:

«…Не знаю, что ждет меня завтра, послезавтра. Если бы не война, я бы знал точно. Но я счастлив одним: у меня есть ты. И если действительно бывают на свете однолюбы, то это, наверно, я…

И я полон ожидания. Очень хочу вырваться на фронт, воевать, не щадя себя, чтобы остаться живым тем, кто будет помнить о нас. И остаться живым самому…

Будь спокойна, будь весела, родная, мне так нужны твои улыбки, твои руки, твои письма…»

Сарьян писал, а где-то внизу, у берегов Агидели, непрерывно проходили поезда. Тревожа его сердце, разноголосо гудели паровозы, звали Сарьяна в дальний путь…

3

Хасанша после отъезда Минсылу явно избегал Сарьяна. Но встречи избежать в любом случае не удалось бы: в одном же цехе работают.

Встретились они ранним утром. Сарьян обходил станочников. Хасанша был занят странным делом: водил по решетке ограждения станка куском стержня и задумчиво приговаривал:

— Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет. К черту!..

— Ты что это? — удивился Сарьян. — Делать нечего, контрольный мастер?

— Молодые годы вспомнил, — буркнул Хасанша, не прерывая своего занятия. — Любит, не любит…

— Не смеши людей, — сказал Сарьян и тут же добавил: — И на кого гадаешь?

Хасанша швырнул металлический стержень в ящик с болтами, но не ответил. А Сарьян пожал плечами и отправился по своим делам.

Сарьян даже не рассердился толком за то подметное письмо Хасанши к Минсылу. Ее приезд поставил все на место. А к мелким гадостям Яныбаева он уже привык, как привыкают на рыбалке к комарам.

На другой день ему опять попался на глаза Хасанша. Улыбающийся, прямо сама благожелательность в штанах…

— Как дела, Хасанша?

— Нормально. — Хасанша закурил и искоса взглянул на него. Улыбнулся. — Да и у нее, видать, все нормально?

— У кого?

— У Минсылу, конечно!

— Тебе-то откуда известно?

— Видел, как вы обнимались. Как раз из заводоуправления выходил.

— А подойти не посмел, что ли?

— Третий лишний, как говорят. Да и с делами закрутился. Думал, попозже увидимся.

— Ну да, конечно, чует кошка, чье сало съела. Знаешь, Яныбаев, врезал бы я тебе от всей души по витрине, да уголовный кодекс не позволяет. Да и вообще… Будь это года два назад, это б тебе с рук не сошло.

И, круто повернувшись, ушел.

— Постой, Сарьян!

— Что тебе?

— Если сможешь — прости. Это я со зла. На Минсылу у меня никаких видов нет, не подумай. Сколько мы можем вот так собачиться? И сам в красном уголке говорил, что нам надо уладить дела… Давай забудем. Земляки же, односельчане…

Сарьян, все еще живя ожиданием того, что Хасанша со временем исправится, помедлив, пожал протянутую руку. Но собой остался недоволен…

С тех пор Хасанша зачастил к нему. «Как дела?», «Как жизнь, ипташ начальник?» Порой у него бывал загадочный вид,