Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Глава третья

1

В тот день с утра Минсылу собиралась на школьный выпускной вечер. Хлопот было много. Мыла, стирала, гладила и мимоходом, как бы невзначай, прихорашивалась перед небольшим зеркальцем. Хорошо быть молодой и красивой.

— Минсылу, сходи-ка за водой, — попросила ее мать.

— Хорошо, мама.

Минсылу взяла ведра и пошла на улицу.

У колонки была очередь. Женщины, как обычно, судачили, но какие-то странные сегодня были у них разговоры: о кроваво-красном дожде, который якобы выпал где-то, о дождевых каплях, не долетающих до земли, о вечерней звезде, которая больше не поднимается над горизонтом.

— Не к добру все это, бабоньки, — возбужденно говорила светлобровая озабоченная толстуха. Она уже набрала воду, но ее ведра продолжали стоять близ колонки. Толстуха понизила голос до шепота: — Быть большой беде, это уж как пить дать.

И хотя Минсылу пропустила мимо ушей сплетни насчет всевозможных чудес, но слова о большой беде наполнили ее смутной тревогой. И она вернулась домой настороженно-озабоченной. Поставила полные ведра на место. Прошла в комнату, не посмотрев на себя в зеркальце.

И перед финской войной кумушки тоже несли разную чушь о предзнаменованиях, а отец покачивал головой: «Нет дыма без огня. Правы старики: раскалится железо — беды не миновать». Отец тогда ушел на войну и не вернулся. Минсылу только после получения черного письма осознала по-настоящему, какой он, отец, был веселый, добрейшей души человек, с постоянно беспокойным сердцем. Его непоседливость и заставляла кочевать семью с места на место. Мать Минсылу не могла привыкнуть к частым переездам и ворчала:

— Если бы жили мы, Фаррах, как люди, на одном месте, то золотые хоромы, наверное, выстроили бы. Так нет, шарахаемся от оседлой жизни, как шайтан от молитвы. Эх…

Минсылу невольно припоминала теперь все, что слышала от отца о его родичах. Семья Хабировых была вообще одаренная мастеровыми людьми. Старший из братьев, как только началась индустриализация, сразу же подался на Днепрогэс. Остальные — в Донбасс на шахты, в сибирскую тайгу на лесоразработки. Даже единственная их сестра, далеко не молоденькая, и та, не раздумывая долго, умчалась в теплые края — в Ташкент.

Отец Минсылу, Фаррах — тот еще в двадцатом году под командованием Фрунзе штурмовал последнюю белогвардейскую крепость Перекоп, там и был ранен. Потом гонялся за недобитыми бандами Махно, участвовал в подавлении антоновского мятежа. Наконец-то судьба занесла его в далекий Кайынлыкул, где он и женился. А вскоре появилась на свет Минсылу, за ней сестренка Кюнсылу.

В те годы частенько приезжала в гости сестра Фарраха из далекого Ташкента и днями напролет рассказывала о Средней Азии, о благодатных краях, о горах дынь, арбузов и овощей. Словом, по ее рассказам, там была земля обетованная. На воображение маленькой Минсылу ее рассказы так подействовали, что она начала видеть эти чудесные края во сне. А может быть, заиграла наследственная кровь вечных странников-зимогоров? Она замучила мать просьбами съездить в Ташкент, и та, вначале неохотно, начала поговаривать о теплом солнце Узбекистана. «Взбаламутила всю душу! — с легкой досадой говорила она о сестре мужа. — Видать, и в самом деле прикипела душой к этому самому Ташкенту, будь он неладен».

Минсылу в ту осеннюю пору часто с грустью смотрела за косяками птиц, улетающих на юг. И сжимало ее сердце какое-то щемящее, тоскливое чувство. Тут была и зависть к птицам, и желание увидеть мир. Она еще не понимала, что стоит на пороге ранней юности, что жизнь только начинает открываться перед ней.

— Ну, что ж, давайте съездим, — отец внимательно поглядел тогда на своих детей, на жену. — Да и девчонки белый свет повидают… Я вроде бы Россию со всех концов потрогал. И на Черном море был, и в Тамбовской волости Антонова гонял, в Магнитке землю копал, завод строил. И в Ташкенте лишними не будем!

Было это осенью тридцать пятого. Собрали нехитрые пожитки, погрузили в телегу и подались на станцию Буздяк. Не забыть Минсылу своего первого в жизни и столь дальнего путешествия. Раскрыв рот, она разглядывала водонапорную башню на станции, тяжело сопящий паровоз и шарахнулась, услышав пронзительно-сиплый гудок.

Ехали долго, с пересадками. Минсылу понравились хлопотливая вагонная жизнь, картины природы, как в волшебном фонаре проплывавшие за окном. Чем дальше на юг двигался пассажирский поезд, тем меньше мелькало в окнах деревьев, и земля постепенно становилась желтее… Неправдоподобной пронзительной синевой мелькнуло Аральское море. Но ни одной деревушки вблизи. На глаза попадались высокие и пологие курганы, и на их вершинах грозными изваяниями маячили степные коршуны.

Бесконечные песчаные моря, кое-где покрытые причудливыми, похожими на бересклет саксаулами, дымившиеся от ветра верхушки барханов нагоняли тоску. Но вот поезд вкатился в благоухающий зеленый оазис, и тоску сменило безудержное восхищение.

— Так вот ты какой, Ташкент!

Поначалу этот большой и шумный город поразил ее многоцветием красок, какой-то загадочностью. Особенно красочные и шумные базары. Но вскоре она привыкла к нему. Минсылу в первые же недели успела с тетей объездить весь город.

Отец устроился работать в депо, потом перевели его на стройку. Настало время, когда их семье дали квартиру в доме неподалеку от железнодорожного вокзала.

Язык узбеков очень похож на родной башкирский. И через год Минсылу и ее сестренка уже бойко болтали по-узбекски. Даже привычным своим нарядам Минсылу стала предпочитать яркие узбекские платья.

Училась она в узбекской школе, быстро обзавелась подругами. «Совсем ты у меня узбечкой стала», — посмеивалась мать. Но временами, а в последние годы все чаще, Минсылу ощущала приступы тоски по родному Кайынлыкулу. Да и мать как бы ненароком заводила разговор о прежнем житье-бытье. И однажды отец сказал:

— Так и быть, как закончим строительство ТЭЦ, переберемся поближе к Уфе.

Но мечте их не суждено было сбыться. Они съездили в Кайынлыкул, но уже без отца, погиб он на финской…

К ним зачастил тем временем стекольщик Хайри-агай, работавший вместе с отцом на стройке. Он сочувственно вздыхал, повторяя, что слишком рано ушел из жизни его друг-приятель. Потом поворачивал разговор на то, что живым надо жить, а вдовья доля — далеко не сахар, и ей, Магире, нужно думать о детях, о себе.

— Ты ведь еще молода, Магира, — все чаще повторял Хайри-агай. — А жизнь не только из горестей состоит.

Мать, как замечала Минсылу, вначале слушала его, как говорится, вполуха, слишком свежо было горе. Но ненавязчивая настойчивость Хайри, его слова, которые начали приобретать все более определенный смысл, заставили ее призадуматься. И в самом деле, она ведь еще не старуха, а живым