До свидания, Светополь!: Повести - Руслан Киреев

— Но там, Зиночка, не было тех удобств, — сдерживая себя, мягко возразила Валентина Потаповна. — Человек всегда так… Все ему мало. — И заставила себя улыбнуться.

— На то он и человек.

— Не на то. Не на то, Зина. Для этого, что ли, человек? — И окинула взглядом залу с коврами и мягкими стульями, которые холодили зад.

Это задело Зинаиду Борисовну.

— Вот потому мы и в таком дерьме, прости господи, что все нам — хватит, все — достаточно. Испокон веков так. Найдём корку хлеба и — лбом до земли. Спасибо тебе, господи! Не забыл, накормил.

«Мы» говорила, но даже моя бабушка поняла, что себя она исключает из этого числа. Кто‑кто, а уж она корочкой хлеба не пробавлялась никогда. Стало быть, вот они, истинные виновники.

Хлесткие слова вертелись на языке у Валентины Потаповны, но она не позволила слететь им. Смешно! Не за тем ехали тыщу вёрст, чтобы, как восемнадцать лет назад, обменяться колкостями. Засмеялась.

— Ох, бабоньки! Когда же это мы постареем!

И у всех сразу отлегло от сердца. Заулыбались, зашевелились, чашечки взяли. Распрямился и гордо блеснул глазами Дмитрий Филиппович. Он был хоть куда, самый молодой среди них и самый крепкий. Кто бы мог подумать, что он уйдет первым, а самая старая и самая больная переживёт всех?

Меня не было в Светополе, когда умерла тётя Валя. За три месяца до этого я надолго уехал, и она, провожая меня с бабушкой на вокзале, уже совсем плохонькая, не ответила на мои поцелуи, быть может, слишком горячие. Безучастно стояла с опущенными руками, её мягкие щеки были прохладны, а губы произнесли тихо и спокойно: «Может, свидимся ещё».

Эти же слова, только живей и взволнованней, были сказаны теперь, у подножия шестнадцатиэтажной башни, куда их спустила на лифте Зинаида Борисовна.

Нелёгким делом оказалось это — усадить их в лифт.

— Нет–нет, мы пешком! — испуганно заявила Вероника Потаповна и шарахнулась в сторону от раздвинувшихся перед самым её носом дверей.

Первой вошла в кабину Александра Сергеевна. Ничего ужасного не приключилось с ней, и тогда на цыпочках ступили по очереди все остальные. Зинаида Борисовна нажала кнопку. Двери съехались.

— Мы едем? — спустя некоторое время спросила моя бабушка. Всю жизнь она с подозрением относилась ко всяким техническим усовершенствованиям. У всех во дворе был газ, а она продолжала готовить на примусе. Даже авторитет Нонны был бессилен тут.

Наконец кабина мягко качнулась, и двери раздвинулись. Блеснул дневной свет. Жизнь продолжалась.

Она продолжалась в поезде, который медленно тащил их из Москвы в Калинов. Черепахой назвала его, передёрнув плечами, Вероника Потаповна. Ни в какое сравнение не шел он с тем чудо–поездом, с тем голубым экспрессом, который, свистя, нёс их из Светополя в столицу. Какие занавески были там! Какой чай! Какие зеркала и лампочки! Свет большой и свет малый да ещё плафончики у каждого над головой, так что можно было лечь и культурно читать книгу. Вероника Потаповна повествовала об этом с упоением.

А вот её сестре было по душе здесь. Не со своими сидела она, а у противоположного окна, за столиком с худой, болезненного вида женщиной, облачённой, несмотря на духоту, в плащ и полотняный платок, который, впрочем, она спустила, разговорившись, на плечи.

А разговориться с Валентиной Потаповной было несложно. Слушать она умела… Не слушать. Это неточное, неполное слово, даже отдалённо не передающее ту сострадательную боль, с какой внимала она попавшему в беду человеку.

Именно к ней приходил за отпущением грехов и сотней до зарплаты загулявший дядя Паша Сомов. Не к родному брату Дмитрию — к ней. Она отчитывала его: «Помрёшь же, окаянный! Помрёшь!» — и лезла в шкаф за облезлой с оборванным ремешком вместительной сумкой, где после её смерти нашли старые бумаги, письма (среди них и мои), а также облигации «золотого» займа. Семь штук по двадцать рублей — она скопила эту сумму, откладывая от маленькой пенсии, чтобы никого не ввести в расход своими похоронами.

Помню, как гневно осуждала она Нику, девицу лёгкого поведения, которая жила у нас во дворе и которую на самом деле звали Ниной. (Вот! Не только моя бабушка гнушалась своим скромным именем.) «Вырядилась! А глаза‑то пустые». Но когда с Раей Шептуновой, которая пошла по Никиным стопам, стряслась беда и мать, грубая женщина, торговавшая на углу пивом, сгоряча выгнала дочь из дому, то не кто иной, как тётя Валя, приютила её. «Душа‑то хорошая у девчушки. Душа…»

Тогда я не поверил этому. Какая душа у Райки Шепту–новой! Вот у Уленьки Максимовой, любови моей и надежды, была душа, она так и светилась в её больших глазах, а рыжая и неряшливая Рая, спутавшаяся с Кожухом… Её не любили у нас, и кто, кроме Кожуха, польстился бы на неё!

Поезд снова остановился.

— Да что он у каждого столба!.. — возмутилась Вероника Потаповна.

Это был, конечно, риторический вопрос, но нашёлся человек, который ответил на него.

— Слишком велика насыщенность, — сказал он несколько туманно, но очень учтиво.

На вид он вполне сошёл бы за компаньона наших путешественников. Лет ему было за семьдесят, но держался он молодцом. Следил за собой, как говорила бабушка. Седые усики, галстучек, прекрасная выправка и не менее прекрасные манеры. Первое, что он сделал, когда вошли дамы, галантно поднялся и предложил Веронике Потаповне место у окна. Не Валентине Потаповне и не Александре Сергеевне — ей.

— Благодарю вас, — сказала моя бабушка. Сняв шляпу, поискала глазами, куда бы положить её.

— Вы позволите? — Он благоговейно принял головной убор и пристроил его на верхней полке.

Валентина Потаповна подмигнула Александре Сергеевне. К счастью, скоро её вниманием завладела женщина в плаще, так что сестра получила возможность спокойно и пристойно поговорить с человеком. Она заметила, что Москва сильно изменилась. Кремль, правда, остался тот же. Царь–пушка, Царь–колокол… Но рестораны уже не те. И гостиницы тоже.

Незнакомец слушал с живейшим и учтивейшим интересом, как ни один мужчина не слушал её уже много лет. Пожалуй, с тех самых пор, когда в нашем доме появился Кис–Кис.

Это был настройщик роялей. Плешивый и коренастый, широкоскулый, он казался ниже бабушки, хотя на самом деле был выше её. Я потому так уверенно говорю об этом, что помню спор, который вели при мне сестры. Валентина Потаповна утверждала, что Кис–Кис едва достаёт до носа бабушки, а та сердилась и говорила: «Чепуха!» И прибавляла в уязвленном женском самолюбии: «Вот твой Дима… Длинный, а что толку!»

Валентина Потаповна бледнела. Да как смеют сравнивать её мужа, безотказного труженика, у которого целая тумбочка благодарностей, фронтовика, прошедшего всю войну, с этим… С Кис–Кис!

Не знаю наверняка, но, думаю, сама она и пустила в обиход эту кличку, её остренький язычок угадывается тут.

Он чинно пил у нас чай, раскрасневшийся и потный, и вдруг оживился: по широкому подоконнику между обёрнутыми синей бумагой горшками со столетником (другие цветы у нас не приживались) шла с задранным хвостом кошка. О бумагу шуршала шерсть.

— Кис–кис! — позвал, так весь и подавшись вперёд, наш гость. — Кис–кис!

Валентина Потаповна насмешливо улыбнулась, а бабушка представила зверя:

— Это Мурка. Мурка, иди сюда!

И Мурка, спрыгнув с подоконника, подошла.

Недавно я вычитал в одной книжке, что, может быть, хоть при описании собственной жизни дозволено руководствоваться велениями сердца больше, чем законами искусства. Мне нравится эта мысль. Я воспринимаю её как некое напутствие авторитета и, пользуясь им, хочу немного рассказать о кошке Мурке. Без неё портрет нашего дома будет неполным.

Начну с того, что кошка Мурка — это не одно лицо, вернее не одно существо, а несколько, пять или шесть, которые последовательно сменяли друг друга в течение многих лет. Но это всегда была кошка (хотя бабушка всегда брала кота, котика, как она говорила, заранее и слишком преждевременно, как выяснялось, радуясь тому обстоятельству, что он не будет котиться и не придётся звать Александру Сергеевну топить котят), всегда была дымчато–серой и всегда звалась Муркой. Хозяйка разговаривала с ней как с человеком. Хвалила, ругала, ворчала, если та «путалась под ногами», и безропотно вставала под утро в рубашке, кудлатая и морщинистая, босая, страшная, чтобы пустить «шлюндру» в дом.

Все Мурки были ужасно привередливы, особенно последняя, которая жила с ней уже после моего отъезда. Она, например, пила кипячёное молоко и терпеть не могла сырого, не ела жирного мяса, зато обожала пирожные. Тут её вкус совпадал с хозяйским. Вдвоём сидели они у потрескивающей печки в пустой квартире, бабушка спрашивала ласково: «Ну что, Мурмулена?» — и та понятливо отвечала: «Мур–р».

Не всегда была такая идиллия. Порой вспыхивали ссоры, и бабушка подолгу не разговаривала со своей четвероногой товаркой. Та виновато ходила за ней следом. Под ноги попадала, взмяукивала, и тогда бабушка, подпрыгнув, будто сходила с эскалатора, ей же делала выговор: «Не вертись под ногами».