До свидания, Светополь!: Повести - Руслан Киреев

Именно это и осуществил он теперь. В карманах его льняных брюк уютно сидели, скрытые полами пиджака, две загодя припасённые в районе рынка четвертинки. Но кто знал это! Двести граммов были принесены, рюмочки наполнены и с тихим звоном сведены под торжественные слова Валентины Потаповны:

— За Москву! За нашу древнюю столицу! Когда подумаешь, сколько людей перебывало здесь за восемьсот лет… И сколько ещё перебудет.

Она вздохнула, зажмурилась и подержала так глаза. Потом выпила до дна, лихо. И все тоже выпили, крякнули, положили в рот по ломтику красной рыбы. Вот только у Дмитрия Филипповича осталось на дне полглотка — так нетороплив и не жаден был он нынче на водку, так аристократичен.

Минут через десять, однако, он вспомнил, что сел за стол, не помыв руки. Валентина Потаповна засмеялась:

— Спохватился!

В прекрасном расположении духа была она. Кабы знала, чем чревата пробудившаяся в её муже любовь к гигиене!

Дмитрий Филиппович встал, быстро и цепко глянул, не наблюдает ли за ним кто, и ровным, но не слишком широким шагом, дабы не обнаружить содержимое карманов, направился к выходу.

Мытьё рук заняло минут пять, не больше. Было б подозрительным сразу после этого наброситься на еду, поэтому он сел и сидел смирно.

— Ты чего? — спросила Валентина Потаповна.

— Ничего, — ответил Дмитрий Филиппович.

Ещё помедлив из соображений конспирации, взял в одну руку вилку, в другую нож и принялся разрезать маринованную сливу.

Его дамы между тем вели беседу. Вероника Потаповна незаметно обводила взглядом нарядный зал («Неприлично, — сколько раз учила она меня, — глазеть по сторонам»), качала головой и произносила негромко, но со значением:

— Да!

Скоро Дмитрию Филипповичу вздумалось снова отлучиться.

— Куда? — удивилась, но не рассердилась Валентина Потаповна.

Дмитрий Филиппович красноречиво показал глазами на дверь.

— Но ведь ты только что был!

Как ответить на такое! Он воспитанно молчал, надеясь, что жена сама догадается, но она не догадывалась. С лёгкой досадой взялась за свой фирменный салат, а он встал и размеренной походкой направился к двери. Назревал скандал…

Не первый. Тихий и дисциплинированный в трезвом виде, пьяный он бывал грозен. Как ненавидел я его в эти минуты, как боялся и с какой злой искренностью желал ему всяких бед. Впрочем, меня он не трогал и не обижал даже пьяный. А я, расхрабрившись, позволял себе вещи неслыханные. Например, поливал его из клизмы.

То было тридцать первого декабря, за несколько часов до Нового года, который мы собирались встречать у Сомовых, то есть у брата Дмитрия Филипповича.

Павел Филиппович был моложе Дмитрия, хотя кто сказал бы это, глядя на них! Оба воевали, но один вышел из этой грандиозной мясорубки целехоньким, а второй, младший, весь израненный. Врачи строго предупреждали его терпеливую жену Любу: бросит пить и курить, будет соблюдать режим, диету и все прочее — пяток лет авось протянет. Дядя Паша прекрасно знал это, однако пил, курил, приударял за женщинами и лихо удирал из больни–цы, чтобы сыграть партию в бильярд или выпить с приятелем кружку пива в известном всему Светополю «Ветерке» Аристарха Ивановича. И жил. Не отмеренный осторожными врачами пяток лет, а много дольше. Дольше настолько, что похоронил счастливого убереженного войной и себя берегущего брата Дмитрия. Дядя Паша в то время лежал в загородной больнице, очередной раз отдавая богу душу, но его привезли. Я увидел его сидящим у гроба брата и ужаснулся, ибо из них двоих — того, кто лежал в гробу, и того, кто сидел рядом, обеими руками опираясь на поставленную между худыми коленками трость, — на покойника больше походил тот, который сидел. И что вы думаете? Хватив на поминках несколько р! рмок, он пошёл плясать, а на другой день утречком, запертый женой дома, сбежал по лестнице из окна, и мы с ног сбились, разыскивая его по всему городу. Ни у Аристарха Ивановича, ни в таксомоторном парке, где он некогда работал сперва шофером, потом диспетчером, его не было, и тогда сын догадался: в бильярдной. Там мы и обнаружили его.

Вот у этого человека, у Сомовых (какие пироги пекла его жена тётя Люба!), и должны были мы встречать тот достопамятный Новый год.

Тогда ещё предпраздничные дни не были укороченными, но все же тридцать первого декабря приходили домой раньше. Во всем дворе жарили и парили, моя бабушка приготовила салат «оливье», изысканное блюдо, долженствующее стать украшением стола, который собирали в складчину, а Дмитрия Филипповича все не было.

Явился он часов в семь. Он качался. В его кроличьей шапке торчали ёлочные иголки. Упрямо твердил он, чтоб мы пошли и взяли ёлку, которая стоит «там». Бледная тётя Валя глядела на него с ненавистью. Потом захлопнула перед его носом дверь, накинула тяжелый крючок, приделанный Дмитрием Филипповичем рядом с цепочкой и задвижкой, и с рыданиями повалилась на кровать. Я никогда не видел, чтобы она так плакала. Беспомощно стоял рядом, смотрел на вздрагивающее маленькое тело, слышал глухое: «За что? Боже мой, за что?» — и, испуганный, не знал, что же мне делать. Привести бабушку я не мог: за дверью топтался и сопел и повторял «змея… змея…» пьяный громила. Потом он затих.

Мы долго не могли понять, куда он делся, пока не обнаружили его в кладовке, узком помещении в два метра длиной. Тем не менее он умудрился улечься тут и заснуть, уперев ножищи в сапогах в дверь, которая открывалась вовнутрь.

Новый год был загублен. Но так мы решили вначале, а потом забрезжила надежда: вдруг протрезвеет? Ведь до полуночи ещё четыре с лишним часа.

И впрямь скоро в кладовке послышалась возня и кряхтение. Мы воспряли духом. На три голоса — я, бабушка и тётя Валя — окликали его ласковыми словами, заманивали водочкой, которая ждёт его у Сомовых, стыдили дурным отношением к брату. Быть может, проникновенно говорили мы, это последний Новый год, который он встречает с нами. Не возымело… И тогда я, осенённый, потребовал клизму. Через щель в двери поливал его прицельной тёплой струйкой (сперва тётя Валя зачерпнула было из ведра, но подумала и налила из чайника: «Простудится, зараза»), Дмитрий Филиппович фыркал и отдувался, как пловец. Наверное, ему казалось, что он купается в Черном море. Сестры смеялись, и этот приглушённый смех пожилых и так непросто живущих женщин, над долгожданным праздником которых нависла угроза, до сих пор стоит у меня в ушах.

Наконец он очнулся. С ещё пьяной яростью прихлопнул ногами дверь, пробурчав «пшла», но я подал голос, и на меня он не распространил свой хмельной гнев. Рассудительно и мягко увещевал я его, а обе женщины стояли рядом, затаив дыхание.

Он поднялся. С трудом, но поднялся, и мы все трое шумно и заботливо хлопотали вокруг него (я чувствовал себя главным), сливали ему горячую воду, а он никак не мог поймать руками струю, подавали рубашку и галстук, туфли.

Но то было дома, а здесь ресторан, чужой город, необъяснимость самого опьянения. Дмитрий Филиппович, благообразно пропустивший за столом всего рюмку, и то неполную, хмелел на глазах.

Когда он в третий раз собрался «туда», Валентина Потаповна отчеканила:

— Сидеть!

Он дурашливо улыбался.

— А мне надо…

— Сидеть! — тихо и грозно повторила жена, — Весь вечер испортил, черт!

А в голосе слезы. Вероника же Потаповна старалась не замечать ничего. С воодушевлением обсуждала она прекрасные шторы на окнах, публику и блины, которые были, конечно, отменны, но не шли ни в какое сравнение с вальдшнепом на вертеле.

Время для визита к бывшей светопольской соседке выбиралось тщательно. Взвесили все. Если прийти вечером, то не удастся поговорить как следует, потому что дома будут молодые, то есть профессор и его жена. Слишком рано тоже нельзя — Зинаида Борисовна ещё со светопольских времён любила понежиться в постели до десяти, а то и до одиннадцати. А часа в два обед, на который их никто, естественно, не звал, сами же они напрашиваться не намерены. Двенадцать — вот хорошее время.

Подробнейшим образом разработали церемониал встречи. Стучит Вероника Потаповна, а остальные стоят в сторонке, невидимые. Зинаида Борисовна спрашивает из‑за двери глухим, с одышкой голосом: «Кто?» — и Вероника Потаповна отвечает голосом звонким: «Свои». За дверью топчутся, как пять слонов, и шумно дышат. «Кто свои?» — «Свои, свои! — успокаивает, смеясь и поддразнивая, Вероника. — Из города Светополя. Слыхали такой?» И тогда дверь приоткрывается, но лишь на самую малость, на длину цепочки, и в щели появляется насторожённый глаз. «Вероника!» — с некоторым даже испугом ахает Зинаида Борисовна и от волнения долго не может совладать с цепочкой.

Я описываю это с такими подробностями, потому что когда‑то сам явился сюда с визитом вежливости. Вежливости, не больше. И был поражён, с какой радостью встретила меня чужая, в общем‑то, женщина, которой я некогда таскал из подвала по обледенелым ступенькам дрова и уголь.