Современная африканская новелла - Лилия Фонсека

Оставшись без старшего, пастухи пошли к молодому хозяину, господину Гисберту, за указаниями о дневной работе. Хендрик Баадье, второй старшина пастухов, рассказал ему, что на закате солнца полицейские увели с собой Инока Маармана, и вот уже настал рассвет, а он еще не возвращался, и это очень беспокоит его жену… Не будет ли господин Гисберт так любезен и не разузнает ли, может, со старшим пастухом его отца что случилось.

И господин Гисберт ответил Хендрику Баадье дрожащим от волнения голосом:

— Разве тебе не известно, что мой отец убит?

Тогда Хендрик Баадье коснулся рукой шапки и произнес извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, баас, за мою просьбу. — И отошел, пристыженный, к другим пастухам, таким же, как и он, горемыкам. Они всегда обязаны знать свое место и должны научить этому своих детей, иначе им об этом всегда будут напоминать.

Прошло пятнадцать часов. Сара ничего не ела. Соседи принесли ей поесть, но кусок застрял бы у нее в горле. Она видела перед собой все время страшный, перекошенный в злобе рот с кровавой пеной на губах, видела надвигающуюся на мужа громадную фигуру, слышала зычный, громоподобный голос, заставлявший дрожать стены ее маленького домика. Потом вдруг снова мерещилось ей это лицо, исказившееся в приступе дикой злобы; потом внезапно на нем появлялась деланная вежливая улыбка, и почти в одно мгновение оно вдруг искажалось презрительной гримасой, сменявшейся дьявольской усмешкой…

Никогда они не были уверены в завтрашнем дне, потому что ее муж был простым пастухом. Он всегда стремился в душе к высоким идеалам, а должен был сгибаться, малодушничать, с улыбкой произносить не те слова, которые рвались из сердца. Терпеть любую несправедливость. И все это лишь потому, что каждый из них, как клеймом, покрыт темной, солнцем обожженной кожей, которая, к слову сказать, не хуже любой другой. Зато это дает право какому-то одержимому полицейскому избивать любого цветного, хватать человека за горло и называть его готтентотским ублюдком — человека, который за всю свою жизнь никогда и никому не сделал зла. Он, как Христос, любил маленьких детей и овец. Он всегда был хорошим мужем и отцом, за исключением тех немногих вспышек гнева, на которые разумная женщина не обратит внимания, — порывов возмущения лишенного свободы мужчины, уставшего от тяготивших его цепей, которые держали его постоянно на коленях. А этот сумасшедший может в насмешку снять в вашем доме шляпу, а затем огорошить вас целой дюжиной таких вопросов, о каких он не посмел бы даже заикнуться перед белым…

Гнев ее неожиданно прошел. Осталась только нечеловеческая усталость. Потом страх за жизнь мужа овладел ею с новой силой. Ее беспокоила также судьба сына, который появился в Поорте в очень опасный для него момент. Так она сидела одна, застывшая, предчувствуя новый удар. В одиннадцать часов утра она получила записку от Баадье; он писал, что Робертс и ее муж так и не вернулись на ферму. Затем в полдень прибежал мальчишка и сообщил, что ее брат приехал на такси и ждет ее у ворот фермы. Пусть она поспешит туда, так как брат ее не может зайти к ним в дом. Сара повязала голову платком и побежала навстречу брату: Едва поздоровавшись с ним, она спросила с тревогой:

— С ними ничего не случилось?

И когда он взглянул на нее непонимающим взглядом, она добавила:

— Я говорю о моем муже и сыне.

Тогда брат разъяснил ей, что это, вероятно, одна из шуток Робертса. Ее сын в данный момент в Кейптауне и вообще давно не был в Поорте. Он был рад сообщить ей первую успокоительную новость. Вторая была страшной. Ее мужа, Инока Маармана, больше нет в живых. Коопман всегда немного побаивался своей сестры. Когда умерла их мать, она заменила ее младшим детям. Вся семья осталась на ее руках. Он не знал, какие подыскать для нее слова утешения.

Но вдова плакала недолго, как человек, привыкший к невзгодам и ударам судьбы. Нужно было готовиться к новым испытаниям.

Она спросила брата, едва сдерживая рыдания:

— Расскажи мне, как он погиб.

И брат рассказал ей то, что слышал в полиции о смерти Инока. Ночью было очень темно, и все же они пошли на поиски сейфа. Проходя по береговой круче, Инок поскользнулся и упал вниз. Он ударился. Головой о камни. Полицейские, не медля ни минуты, повезли его в Поорт, но по дороге в машине он скончался.

Что она могла сказать, выслушав его рассказ?

Они помолчали. Стыдно было признаться, что он не поверил словам полицейских, но боялся допытываться истицы из страха потерять право торговать в своей лавке в городе.

Сара проговорила после некоторого раздумья:

— Это произошло ночью. Почему они мне не сообщили об этом?

Они не отдали ей останков мужа, а похоронили его без нее. Ей просто сказали, что трупы быстро разлагаются и поэтому они поспешили с погребением. Они бы, конечно, не поступили так, если бы знали, кто он и что его дом — рукой подать, на всем известной ферме Кроон.

Можно ли перенести гроб с останками мужа в Кроон и похоронить его там среди холмов, где Инок Маарман прожил без малого шестьдесят лет, выращивая овец для старого господина Флипа? Увы, и это было невозможно. Одно дело — похоронить человека, и совсем другое — выкопать его снова. Для того чтобы похоронить, нужен только доктор, да и тот не всегда, а для того чтобы перенести тело покойника в другое место, нужно поехать в Кейптаун и добиваться на это специального разрешения самого министра. И как правило, тщетно. Ей сказали — нельзя тревожить кости человека, покоящегося в земле.

Коопман, будь его воля, ушел бы с вежливой улыбкой на лице и холодной ненавистью в сердце. Но сестра не могла так легко отказаться от права похоронить самой своего мужа. Пусть даже мертвый — он принадлежал только ей одной. Она требовала от молодого белого полисмена, сидящего за письменным столом, чтобы он показал ей свидетельство о смерти. Она имела право знать, по чьему приказу он похоронен. Кто так поспешно скрыл его в земле? Она сама хотела убедиться в том, что это правда, и увидеть имя человека, который не знал старшего пастуха фермы Кроон. Им должно быть известно, что в эту ночь он был вместе с Робертсом.

Она задавала эти вопросы через брата, который с извиняющимся видом переводил их на английский язык полисмену. Коопману дали понять, что случившееся не стоит предавать гласности. Несмотря на все его старания смягчить или хотя бы сократить задаваемые сестрой вопросы, он видел, что полисмена они начинают выводить из терпения. Вошел другой полицейский и прислушался к их разговору. Через несколько минут он сказал дежурному за столом:

— Покажите ей свидетельство о смерти.

Молодой полисмен вынул из стола свидетельство и сказал:

— Вот оно, слушайте: «Смерть наступила от внутреннего кровоизлияния и потери крови».

Полисмен постарше подошел и объяснил:

— Он упал на камни вниз головой, и кровь изнутри доконала его.

— Могу я видеть полицейского Робертса? — спросила Сара.

Они обменялись взглядами и улыбнулись многозначительно. Они знали больше, чем могли рассказать. И полицейский постарше ответил:

— Дело в том, что он уехал сегодня утром. В отпуск.

— Как странно, что он уехал в отпуск именно теперь, когда он занят в этом деле! — удивленно сказала Сара.

Теперь уже оба полисмена стали терять терпение. Она зашла слишком далеко, даже если принять во внимание, что она вдова. Ее брат тоже забеспокоился и, наклонившись к ней, попросил:

— Пойдем, сестра, нам пора.

Слезы брызнули у нее из глаз от горя и обиды. Полисменам стало не по себе, и старший поспешно вышел из помещения.

— Как это случилось, — повторяла она, плача, — отчего умер мой муж? Почему Робертса нет здесь? Он обязан мне все рассказать.

Молодой полисмен, рассердившись, ответил на ее причитания:

— Мы здесь не отвечаем на такие вопросы. Кого это интересует, пусть наймет себе адвоката.

— Хорошо, я приглашу адвоката, — сказала Сара со слезами, и они с братом пошли к выходу. В дверях дорогу им преградил пожилой полисмен. Он вежливо и вместе с тем настойчиво спросил:

— Скажите, почему ваша сестра не хочет внять голосу разума? Адвокат только раздует дело, но ей ничем не поможет.

Коопман смотрел то на сестру, то на полицейского. Он одинаково боялся обоих.

— Спроси его, — потребовала Сара, — что́ неразумного в простом человеческом желании узнать подробности гибели мужа?

— Передайте ей, — сказал полисмен Коопману, — что это был несчастный случай.

— Робертс знает, где я живу, почему он допустил похороны здесь, без меня?

Ее голос становился все громче, а полицейский, наоборот, говорил все тише.

— Да поймите же вы наконец, не я его хоронил. Это был приказ начальства.

Когда они вышли на улицу, Коопман обратился к сестре с заискивающим видом: