Истории мертвого дома - Ульяна Лобаева

«Что?». Маша открыла дверь в ванную и показала ванну, наполненную высокой пышной пеной, на полу выстроились в ряд несколько резиновых уточек. Я вопросительно посмотрел на жену, и ее лицо на мгновение сникло. «Ты же можешь сделать вид? — сказала она. — Я прошу». И следующие полчаса мы делали вид, что купаем ребенка, сентиментально сюсюкая и водя руками в теплой воде. С тех это стало обыденностью — Маша покупала детские творожки и йогурты, жарила оладушки в виде котят, приносила домой игрушки и детские книги. Мы сидели около Викиной кроватки с включенным ночником, и я читал вслух сказки, пока жена ласково гладила одеяльце. Маша не превратилась в хрестоматийную сумасшедшую, она не оживила дочь в виде галлюцинаций, но любая моя попытка прекратить это безумие натыкалась на скорбное выражение лица и молящий шепот: «Ну, пожалуйста, давай до конца месяца. А потом все, я обещаю!» Но конец месяца превращался в конец следующего месяца, и следующего, и следующего…

Я боялся идти домой, вид разбросанных по полу игрушек, детских раскрасок и сладких сосулек на палочке вводил меня в густую, концентрированную тоску. Сломался я одним вечером — придя с работы, увидел, как Маша раскладывает на полу детское бархатное платье с кружевом по низу юбки, и вдруг понял, что это платье большего размера, чем все те, что жена приносила раньше. «Она купила размер побольше, потому что ребенок растет», — прошила меня быстрая мысль. И почему-то этот факт, как будто всего остального было мало, вдруг стал последней каплей. Я снова накинул ветровку и вышел из дома. Я шел, шел и шел, пока не осознал, что на улицу уже спустились густые сумерки. Телефон постоянно гудел в кармане, и я выкинул его в ближайшую мусорку. Огляделся — вокруг были девятиэтажки, и в домофон одной из них звонила девушка. Я успел подхватить закрывающуюся дверь до того, как она захлопнулась, и вошел в подъезд. Заночевал я на площадке между этажами, натянув куртку на лицо. Мне было холодно, жестко и неудобно, в одной из квартир громко работал телевизор, но впервые за долгое время я вдруг ощутил странный покой — меня будто накачали сильным обезболивающим и обложили ватой.

Домой я так и не вернулся и до сих пор не знаю, что стало с Машей. Я научился ночевать в электричках, отжимая автоматические двери, добывать еду в мусорках, доедать за посетителями забегаловок, познал поистине христианское смирение, обедая в специальных точках для неимущих, где еду накладывали из большого бака в пластиковые баночки. Зима — тяжелое время для бродяг, пару месяцев я даже провел в социальном центре для бездомных, где кровати стояли в несколько ярусов, как тюремные нары. Я был благодарен всем — и сердобольной старушке, остановившейся, чтобы сунуть бумажку в мою снулую руку, и крикливой тетке из ларька с шаурмой, которая все-таки вынесла мне два беляша после порции обильных ругательств, и молодому парню, отдавшему старые кроссовки, которые он нес на помойку. Я не обижался на брань, не осуждал брезгливость на лицах прохожих, я был рад только одному — тому, что моя боль замерла, замерзла.

* * *

На найденной мной даче я обнаружил русскую печку и небольшой запас дров, которые старался расходовать экономно. В ящиках на кухне отыскал несколько упаковок макарон и банку варенья — этого мне хватит надолго. Я берег обживаемые мной дома, тщательно следил, чтобы не случилось пожара, и соблюдал чистоту. У меня вошло в привычку мыть посуду сразу после еды, раскладывать вещи по местам и оставлять минимальные следы своего пребывания. И даже дачный ключ я вернул на свое место около притолоки. Я всегда был готов собраться за пять минут, накинув свою большую, не по размеру, куртку, в карманах которой я хранил небольшой перочинный ножик, налобный фонарик, бритву и зажигалку.

На этой даче было много фотографий, развешенных по стенам. На всех одни и те же люди — светловолосая миловидная молодая женщина, высокий парень с квадратной челюстью и девочка лет пяти с длинными льняными кудрями. Фото девочки было особенного много, и, рассматривая одну из них, я не сразу понял, что черная полоса, перечеркивающая ее плечо — это вовсе не ремень сумки. Мне стало грустно. Когда-то они, очевидно, были счастливы, обитатели этого дома, так беззаботно и легко улыбавшиеся с фотографий.

Однажды зимой я попал в больницу, едва не лишившись пальцев. Со мной в палате лежал молодой парень, беспрерывно смотревший ролики в сети. Он не надевал наушников, и я невольно вместе с ним прослушал историю о фрогерах. Фрогеры — это люди, тайно живущие в домах вместе с хозяевами. Тайком они подъедают чужую еду из холодильника, спят на чердаках и подсобках, выходя тогда, когда владельцы дома спят или отсутствуют. Одна японская бродяжка жила на полке шкафа и была поймана только после того, как хозяин установил камеры в доме. И хотя я выбирал необитаемые дома, эти люди были близки мне по духу. В ролике не объяснялось происхождение слова фрогер, но я предпочел думать, что это от английского «frog», лягушка. Я был совсем как лягушка — холодным, безучастным, я старался слиться с температурой окружающей среды, прыгая от дома к дому. Я старался не чувствовать и не вспоминать.

Однажды утром я проснулся от голосов, раздававшихся где-то совсем близко. Я вскочил и бросился к окну: во дворе стояла машина, и стройный высокий мужчина в короткой дубленке открывал багажник. Ноябрь выдался теплый и почти бесснежный, потому не было видно моих следов, ведущих от дома к кабинке туалета и бане. Я заметался, суетливо оделся, быстро накинул покрывало на кровать, бросился на кухню, схватил кастрюлю с вареными макаронами и взлетел по крутой лестнице на чердак. Сделал я это совершенно вовремя — открылась дверь, и гостиная наполнилась стуком, суетой и звонкими голосами мужчины и женщины. Я сидел, прижав к себе кастрюлю, и тяжело дышал. Мне казалось, что они уже обнаружили мое присутствие, и высокий мужчина прямо сейчас поднимается на чердак. Но дверь на чердак была недвижима, и я, наконец, поставил кастрюлю на пол и осторожно выглянул в полукруглое оконце — те самые люди с фотографий таскали коробки и пакеты в дом.

Я осмотрелся — чердак представлял собой огромное, почти пустое помещение с сантиметром пыли на полу. В углу лежали две высокие стопки старых журналов и стояла пара больших мешков, я развязал их и увидел старую одежду. На эти мешки я и взгромоздился