Полезное с прекрасным - Андреа Грилль

3. Температура воздуха в вольере для внутреннего обитания должна поддерживаться на уровне не ниже +18 градусов Цельсия. Циветты, лемуры и полосатые мангусты в течение всего года могут содержаться на открытом воздухе в том случае, если им предоставлен свободный доступ во внутренние вольеры или иные места ночевки, где поддерживается температура не ниже +15 градусов.

4. В вольере должно быть предусмотрено наличие натуральной почвы либо специального настила, а также площадки, посыпанной песком, древесной трухой, и прочего, необходимого для предоставления животным возможности заниматься деятельностью по рытью и копанию земли, а также в целях укрытия.[4]

— Как я понимаю, содержать виверр вне зоопарков запрещено, ты должен отдавать себе в этом отчет, — говорит Фиат. Финценс только что пришел домой из собора; едва затворил за собой входную дверь, как приятель преподнес ему копию страницы из федерального закона, где идет речь о виверровых. Фиат не дает другу даже снять плащ и ботинки. — Читай, — требует он.

— По крайней мере, мы должны обеспечить эти условия. Иначе я выхожу из проекта. Потому что мне пришлось бы заявить в полицию.

— Разумеется, мы все это обеспечим.

— Но как? Где мы тут устроим открытый вольер?

— Будем выводить ее на прогулку.

— На прогулку? Ты в своем уме? Если кто пронюхает, что у нас живет виверра, ее немедленно заберут.

— Будем выводить ночью.

— И навлечем на себя еще больше подозрений. Полиция мигом нас сцапает.

— Не опережай события. Что будет, то и будет.

— Нет, ты должен найти выход. Закон есть закон. А я защитник животных.

— С каких пор? Не ты ли говорил, что животные тебя не интересуют?

— Интересуют, очень даже интересуют. Они честные, и с ними надо быть честным. Нужно уважать зверей.

— Дорогой мой Фиат, да ты никак проповедником морали заделался? — Циничный тон друга режет слух Фиата. А Финценс продолжает: — Мне решительно не нравится в этой истории то, о чем вот тут вверху написано: «по делам здравоохранения, семьи и молодежи». Министр по делам животных отвечает еще и за семью и молодежь? — И Финценс смеется — редкое явление. Смеется в три приема, и каждое «ха-ха» точно кашель. Когда он смеется таким вот смехом, Фиата пробирает страх. Он нерешительно, чуть слышно возражает:

— Я хочу только, чтобы с животным хорошо обращались. Чтобы мы с ним хорошо обращались.

Финценс тотчас меняет тон:

— Конечно! Не беспокойся. Если хочешь, я уступлю мусангу свою комнату, буду спать в гостиной.

12. Togoensis

Низкорослое дерево, довольно широко распространенное в южных сухих лесах Ганы. Эти леса являются наиболее уязвимым ландшафтным типом, так как подвергаются опасности исчезновения из-за пожаров, вырубки и экстенсивного земледелия.

— Дорогу тебе укажет эму с облезлой шеей. Оперение на шее у него обтерлось о прутья решетки, потому что он вечно попрошайничает. Если, проходя мимо, на него не посмотришь, он бумкает и бухает как барабан в знак недовольства. Не птица, а ударная установка. Прислушивайся — услышишь бумканье, значит, кто-то идет, эму на безвозмездной основе будет стоять на стреме. Вообще эму относится к привилегированным обитателям зоопарка, — продолжал Фиат. — Половина рощи отдана в полное его распоряжение. Роша, конечно, реденькая, но все-таки деревьев достаточно, чтобы под ними и в кустарнике могла спрятаться здоровенная птица. Поначалу опасались, что эму спрячется и вообще не покажется посетителям. Но он как раз наоборот целыми днями шастает вдоль решетки и каждого, кто мимо идет, провожает взглядом, а глаза у него янтарные. Ах, какие глаза, точно настоящий янтарь, темно-коричневые и блестящие. Лесной янтарь…

Темной ночью Финценс идет вдоль решетки, из-за которой на него в упор смотрит эму.

— Так что, я могу на тебя положиться? — таинственным шепотом вопрошает Финценс и удивляется: разговариваю с птицей? Кажется, эму отвечает кивком. Нет, он не кивает, — думает Финценс, — это рефлекс, нервный тик у птицы. «Кормить запрещается, эму», — тихо говорит Финценс и протягивает ему кусочек персика, который достает из пакета. Финценс хорошо подготовился к ночному посещению зоопарка.

Он бесшумно шагает по темным дорожкам, стараясь держаться в тени, избегая света прожекторов. Порой доносятся звуки: кто-то шуршит, хрюкает, скребется, пыхтит… Финценс слышит стук своего сердца, громкий, и дыхание, шумное. А ведь всегда считал самого себя воплощением тишины. Хоть бы все прошло гладко. Фиат уверил его, что никаких сложностей с мусангом не будет, и показал фотографию в своем мобильнике: «Так выглядит жертва предстоящего похищения. Зверек любит людей».

В зоопарке Финценс впервые в жизни. Расположение загонов и вольеров ему известно лишь по рисункам, которые набросал Фиат, да еще по маленькой карте-схеме для посетителей. Финценс думает: жаль, что раньше не ходил в зоопарк. То и дело он вздрагивает — от какого-нибудь звука или мерцания, шарахается при виде вдруг вынырнувшей из мрака скалы, торчащей посреди зеленовато-черного, слабо поблескивающего бассейна. На табличке написано «Белые медведи», в полумраке трудно разобрать буквы, низкий заборчик ограждает газон, чтобы не затоптали посетители, за заборчиком — бассейн. Белые медведи вымрут первыми, если растают полярные льды, — думает Финценс. А они растают. Надо бы уже сейчас эвакуировать медведей, предоставить им ледяные поля в гигантских, простирающихся на целые географические регионы холодильных камерах.

Пробираясь в потемках по дорожкам зоопарка, Финценс впадает в странное настроение. Мы способны на какие-то поступки лишь ради самих себя, думает он. Все прочее — декорации. Проблема белых медведей — то, что они охотятся на тюленей, им нужен тюлений жир, чтобы зимой, во время спячки, не умереть от голода. Если тюлени сгинут, когда исчезнут льды, дело спасения белых медведей примет драматический характер. А почему бы не разрешить им охотиться на людей? — размышляет Финценс. Осторожно, не задевая ни единого листочка, он переходит от одного пятна густой тени к другому. — Если тюлени вымрут, медведи начнут охотиться на людей, совершая набеги с глетчеров. Но ведь и глетчеры растают. А люди такие тощие, — даже самые жирные из них для белых медведей все же недостаточно калорийная пища, — выходит, не перезимовать медведям… Придется им отучиться от зимней спячки, чтобы не упустить единственный реальный шанс на выживание. Кошмарные картины медвежьего будущего предстают мысленному взору Финценса…

На руках у него перчатки, в каких работают хирурги и, кажется, мясники, с собой — дорожная сумка, предварительно сбрызнутая внутри настойкой валерьяны, кошки ее любят. Виверры, как и домашние кошки, дуреют от валерьянки. Расположение павильонов и вольеров точно соответствует описаниям Фиата. Панель, на которой Финценс должен набрать код, чтоб отключить сигнализацию, слева от стеклянной двери. 1472. Еще один код набрать — 321, и дверь медленно открывается. Финценс сверяется с бумажкой, на которой записана третья комбинация цифр: 437. Это номер животного, за которым он пришел, номер указан и на дверце вольера, открывая ее, Финценс видит в стекле свое отражение. Лицо вдруг кажется ему необычно пухлым. Из-за света? Или это старость? Вглядевшись в свое отражение, он приходит к выводу, что лицо у него старое. Старее, чем обычно. Старое и усталое.

«Помни о видеокамере, — наставлял его Фиат. — Увидишь ее сразу, как войдешь, она ориентирована на дерево, по которому лазают, и на выход из домика. Ночью кошек запирают в домике, а камера установлена неподвижно и снимает только часть вольера, — значит, дождись, когда зверек зайдет в угол, недоступный видеонаблюдению. Или подмани его к себе».

Зверек лежит на земле, сна у него ни в одном глазу, и бьет хвостом туда-сюда. Для храбрости Финценс издает урчание. И тут же, струхнув, рукой зажимает себе рот. Ох, каким громким оказалось урчанье в этой тишине. А вдруг камера и звук записывает? Он осторожно приоткрывает дверь. Медленно, с опаской, словно при каждом шаге рискует что-нибудь раздавить, он вступает во владения пятнистых мусангов и опускается на колени, а рядом с собой ставит сумку, раскрыв пошире, чтобы была наготове. Достает и открывает коробочку с кормом. Финценсу ударяет в нос крепкий запах — смесь валерьянки и рыбы. Финценс помахивает кусочком рыбного филе, сдобренного валерьянкой, показывает мусангу лакомство. Зверек насторожился, сел на задние лапки, кажется, хочет прыгнуть, подобрался весь. Но не прыгает. Кис-кис-кис, иди сюда, я тебя не обижу. Финценс не без труда заставляет себя молчать. Он уже успокоился, руки не дрожат, сердце бьется ровно.

Зверек подходит ближе. Человек ставит пластмассовую коробочку с едой в сумку и, затаив дыхание, ждет. Зверек начинает обнюхивать рыбу, и тут человек бросается, хватает его… Застегивает молнию. Из сумки доносится злобное шипение.