Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Мама занята была сестрой, Даше было семь лет, красивая, я любил ее, но почему-то чужая. Я буду заботиться о ней, делать все, что полагается старшему брату, но так и не смогу сделать ее своей. Помню ее вкруг правильной отличницей, смотревшей на меня с легкой ноткой осуждения. С возрастом ничего не изменится, просто осуждать меня будут не за пьянки и драки, а за незнание феминизма, абьюзивность и насмешливое отношение к сексуальным меньшинствам. Когда же во мне откроется талант к литературе, взгляд сестры обретет обидчивое непонимание: как талант мог достаться дикарю, вместо того чтобы свалиться в ее прогрессивную голову? Хотя в ее голове талант тоже был – она неплохо писала, ясно думала, любила придумывать и точно писать. Просто знания, которые она получила на журфаке, сообщили ей не уверенность, а сомнения. Иной раз даже по поводу каждого написанного ею предложения, не говоря уже о ее роли в литературе. Поэтому ее нелюбовь ко мне была и общеупотребительной нелюбовью всех образованных людей к выскочкам или, как меня назовут, самородкам. Так мне кажется в иной раз, потому что в другой мы часами говорим с ней по телефону, вместе придумываем сценарий, фантазируем, нам очень хорошо.

Отец работал на двух работах – сварщиком и автослесарем, а по вечерам пил на кухне. Он работал так уже десять лет и наглухо выгорел, видимо, алкоголь отыскивал в нем хоть какую-то жизнь, скрытые резервы, заставляя тело продолжать свой путь. Он пил и раньше, но это было радостное питьё, от избытка. Он интересовался моим карате, Дашиными оценками, выбирался с матерью в театр, но в последний год он утратил интерес ко всему, кроме работы. Помню корявые пальцы с мазутом под ногтями, будто выросшие из земли, и как он сидел на кухне, поглощая пачку «Чайковских» пельменей, щедро запивая их пивом «Рифей» и густо обмакивая каждый пельмень в майонез. Я приходил на кухню, садился напротив и рассказывал отцу про соревнования, школьные дела, Лену, а он молчал, изредка хмыкая в ответ. Я чувствовал, хоть и не понимал – наша семья разваливается, и пытался склеить ее своей болтовней, создать видимость нормальности, заговорить судьбу. Однажды, напившись – отец мог выпить бутылок десять, он стал разговаривать с невидимыми людьми. С каким-то Лёней Уткиным и Юрой Диким. Я обалдел и побежал к маме. Вместе мы вернулись. Она взяла отца под руку и потащила спать, я взял под другую. Повалившись в кровать, отец забормотал, вскрикнул, обнял жгут одеяла ногами и тут же уснул, сжав подушку пальцами, будто схватил кого-то за волосы. Мы с мамой ушли на кухню, сели за стол. Я спросил:

– Это что было?

Мама внезапно отпила из папиной бутылки и ответила:

– Твой отец воевал в Афганистане.

Бутылка в маминой руке шокировала меня больше новости про Афганистан. Мама отпила еще и закончила:

– Лёня Уткин и Юра Дикий погибли под Кандагаром.

Мама ушла. Я смотрел на пивные бутылки, стоявшие по соседству с тарелками, перечницей, солонкой, корзинкой с белым хлебом, вазой, там болталась засохшая хризантема, отец каждую неделю дарил маме цветок – и чем дольше я смотрел, тем нелепее, чужероднее, страшнее выглядели эти бутылки, будто Эдвард Мунк нарисовал своего уродца посреди «Радуги» Куинджи.

Конечно, всего этого я не рассказал Олегу, отделавшись общими фразами и заострившись только на дзюдо. Олег выслушал и вдруг спросил:

– Денег хватает в семье?

Я смутился, но ответил честно:

– Нет.

– Могу на кладбище к себе взять, на лето. У меня отец смотритель, я бригадир.

– На «Северное»?

– На «Банную Гору». Это в Лёвшино.

– Я знаю. У меня там родня.

– Тем более.

– А сколько по деньгам?

– Пятнадцать. С шабашками.

Я переваривал. Мой отец со всеми своими работами столько не получал. Тут надо оговориться: цифры я точно не помню. Но раз уж это роман-воспоминание, пусть так и будет. Но согласился я не из-за денег. В «Е» классе я жил в напряжении, в любую минуту готовый отстоять себя. В «Б» классе меня травили, я был одинок и не спятил только благодаря Лене. А тут мне было комфортно, рядом с Олегом, с пацанами я чувствовал себя в безопасности, как-то расслабленно, легко. Может быть, это было пиво, но вряд ли только пиво, оно разве что усилило эффект. Я чувствовал себя ровней. Не выше, не ниже. Я нашел свое место. Сейчас эти рассуждения кажутся наивными, но тогда я был счастлив и пенился, как пиво, захлебываясь историями, которые мне некому было рассказать. Я стал частью чего-то большого, частью силы, и сам стал силой.

На кладбище мы уезжали в восемь утра с пятака возле круглосуточного магазина «Агат». Когда я объявил родителям о летней подработке, отец обрадовался – наконец-то еще кто-то в этой семье будет работать, а мама попыталась отговорить, но, встретив отпор, сразу сдалась. Она потеряла меня в пятом классе. В лагерных понятиях мать существо священное, но бесполезное и ничего не решающее. К ней, конечно, бегут из лагеря, когда она при смерти, как в песне Кучина «Человек в телогрейке», однако никаких дел с ней не обсуждают и мнения не спрашивают. Для меня мать стала прислугой, над которой я повесил вопрос: «Почему ты не работаешь?» Сестре семь, мне четырнадцать, а ты сидишь дома. Вслух я этого не озвучивал, и оттого, что не озвучивал, этот вопрос как бы забродил во мне, отравив ум, так что я даже стал подспудно винить мать в пьянстве отца и в том, что у нас всё так. А у нас всё было именно так: рваные обои, драный линолеум, а еще мать завела тойтерьера Банди, по ее плану песик должен был смягчить черствого и злого отца. Понимаете, в чем дело? Вместо того, чтобы пойти на работу и разгрузить папу, она завела собаку. А знаете, почему она это сделала? Потому что ей нужен добрый и ласковый муж. Ей. Нужен. По ее логике, папа был злым из-за отсутствия чертова пса. Зимой Банди отказался гулять, у него мерзли тощие лапы. Постепенно, как у нас водится, на прогулки все забили, и он стал ссать прямо на линолеум. Я пытался его выводить, но мне было противно, это не моя собака, со мной даже не посоветовались, заводить ее или нет, почему я должен с ним гулять?! По ночам я часто влипал ногой в мочу, идя в туалет или попить. Ощущение внезапно мокрой ноги доводило меня до бешенства, и скоро я стал смотреть на Банди с анатомическим интересом. Может, сломать ему шею и сказать всем, что он неудачно спрыгнул с дивана? Мыслей этих я тут же стыдился и бросался обнимать и целовать Банди. Ни отец, ни мать, ни сестра не вызывали во мне таких богатых чувств, как этот пес. Какой-то достоевский пес.

На пятак я пришел заранее с рабочей одеждой в пакете и баночками еды. К пятаку подъехала новая «тойота», за рулем сидел Олег, на переднем сиденье Лёша. Я сел назад – к Мише и Дюсу. Ильяз ездил на своей машине, чему я искренне обрадовался. «Тойота» произвела на меня впечатление. Мой отец ездил на «фольксвагене» моего – 1986 – года рождения.

Олег включил мистера Кредо, и мы понеслись. Окна были открыты, ветер выдувал слова, поэтому никто не разговаривал. Была суббота. Пустая дорога отсвечивала мокроватым асфальтом. Олег разогнался до ста восьмидесяти километров. Я никогда не ощущал такой скорости, внутри поднималось ликование, как у щенка, выпущенного на улицу после долгого заточения. Мимо пролетали корабельные сосны, сливаясь в зеленую стену с просветами. Слева меня подпирало крепкое плечо Дюса, вдруг показавшееся родным. Мы будто стали сообщниками скорости, солнечного утра, льющейся музыки. Это была такая свобода, что я захотел прочувствовать ее сильнее и высунул руку в окно, подставив ладонь тугим струям воздуха. Дюс наклонился к моему уху:

– А если пчела?

Я представил пчелу, пронзающую мою ладонь, как пуля, и подумал – пусть.

Работа на кладбище была простой по мысли и сложной по исполнению. Я получил должность «негра». Звучит неполиткорректно, но куда деваться? Я вытаскивал старые памятники и ветки из кварталов, помогал заливать опалубки,