Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Но те далекие воспоминания помогали ей. Она справилась тогда, будучи юной девушкой, справится и сейчас, когда стала зрелой, опытной женщиной и матерью. Ута даже испытала прилив благодарности к старшим родичам, снарядившим тогда их с Эльгой в лес к Князю-Медведю. Их отцы, братья Вещего Вальгард и Торлейв, были против этого испытания, но их уговорили матери-кривичанки: так полагается для девочек знатного рода. Ута помнила свой тогдашний ужас, но в памяти о нем черпала твердость.

Вот и для ее детей настал час испытаний: неожиданный, неподготовленный. И она, мать, мало чем могла им помочь: разве что своим уверенным видом поддерживать храбрость в их дрожащих сердечках.

– Зачем же вы нас привели в такие места! – не удержалась она. – Что добрым людям тут делать, а мы вам зла не причинили! Вы знаете, кто я и чьи это дети?

– Прислал вас Гвездобор, родич матери моей. Сказал, что вы рода русского, богатого и могучего. И покуда вы здесь у нас, дани древляне русам платить не будут. А у нас в веси девять дымов – девять куниц всякий год. Или четыре бобра с половиной. А все вам на снизки собираем, – Ходима кивнул на короткую низку из пяти синих и желтых бусин-«глазков» на шее у Святаны. – Лучше б хлеба детям купили, а то урожаи у нас незавидные…

– Мой муж вас богато одарит, если вы нам поможете к нему вернуться. По гривне серебра, по корове за каждого из нас. Хотите? Кто еще вам столько даст? Прикажет с вашего Навкина края дани не брать. Подумай – себя, детей и внуков навек освободишь!

Но Ходима покачал головой:

– Род ваш русский лукав. Уж который век, как появились вы на Днепре, нашему древлянскому корню от вас одни беды.

– Но чем виноваты мои дети? Они вам зла не сделали!

– Много тут детей таких… – Ходима оглядел тускло-зеленое пространство вокруг. – Еще бают, что те навки, которые взрослые, – это те девки, кого Ящеру в невесты отдавали. Был такой обычай при дедах: если беда какая или неурожай, собирали с нашей волости всех девок-невест, от вот таких начиная, – он снова кивнул на Святанку, – и до таких, – поглядел на Соколину. – Всякой велят нарядиться, будто на рушник вставать[325]. Приведут их на Игровец, посадят в круг, и бабка-волхвунья крутит меж ними ребро со стрелкой. На кого стрела укажет, стало быть, Ящеру желанна.

– И что же? – сурово спросила Соколина, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А вот как раз возле Игровца то место. Навье Око его зовут. Туда они и прыгали. А потом люди свадьбу их справляли: с песнями, плясками и угощеньем. Чтобы, значит, и невесте с женихом на их ложе подземном песни радостные было слышно. Дочке моей меньшой нынче осенью замуж идти, уж сговорили. И вовремя, чуры помогли! А то ведь с вашими делами… говорят, война будет. А где война, там и Ящеру песни играть… Ну, идем дальше! – Он взял посох и поднялся. – Путь неблизкий еще.

Пленники послушно встали, подавленные рассказом, и пошли за Ходимой.

Чахлый сосняк оказался невелик, за ним открылось новое болото. В нем были положены гати – вымостки из жердей и веток. Жерди и бревнышки посерели, наполовину сгнили. Часто трескались прямо под ногой. Идти приходилось особенно осторожно, путницы быстро устали.

Ходима не подгонял, нередко сам останавливался, давая им перевести дух.

– Тропу сию я один знаю, – рассказывал он. – Трижды в год мы туда ходим жертву нижним богам приносить. Место наше старинное, от иных племен, что до нас тут жили, осталось. А нынче на нем навки пляшут, играют, оттого и зовется Игровцом. Женихов себе зазывают.

– Каких еще женихов? – спросила Соколина.

– А тех, что в болоте лежат.

– Там и женихи есть? – Девушка невесело хмыкнула: – Богато у вас народу здесь!

– Еще бы! – едва ли не с гордостью подтвердил Ходима. – Старики сказывали, война здесь была большая, как ходили обры ратью на дулебов, дедов наших. Много тут всякого приключилось. И в топи дружины заманивали… А еще сказывают, три воза золота обринского здесь где-то утоплено. Золото деды наши, дулебы, в добычу взяли да везли домой. А сыскался злой человек, я имя в детстве слышал, да вспоминать не хочу…

Они все брели, опираясь на выломанные жерди-посохи, осторожно ставя ногу то на гать, то на кочку, а то и в мокрое. Отдыхали, слушая неторопливый рассказ. Иной раз беседа сама собой прерывалась: будто нечто невидимое ложилось на плечи, закрывало уста. Ходима тогда молча делал знак: дескать, примечай, вот оно!

– Это мы где навкину тропу пересекаем, там немеют люди, – объяснял он, когда такое место оставалось позади.

А Витянка и Держанка, молчаливо кривясь, чтобы не хныкать, цеплялись за руки матери и Соколины и жались к ним: ведь на навкиной тропе залегает Дивий Дед! А что, если он примет девочек за навок, вскочит, схватит и разорвет пополам, не разобравшись!

Шли долго – Уте казалось, уж скоро кончится день. На очередном сухом островке, где можно было сесть, перекусили сухим хлебом. Ходима заверял, что близ Игровца есть один ручей, который считается чистым. А в других навки ноги моют – оттуда пить нельзя.

– Я если навку увижу, сразу закричу! – обещал Велесик, отважно озиравший окрестности с плеч своего двуногого «скакуна».

– Ты не вдруг и увидишь, – посмеивался «скакун». – Они бывают вовсе голые, бывают в белых сорочках, а бывают и в зеленых платьях. Прилягут в траву или на мох – не различить.

– Откуда у них платья и сорочки?

– А они по осени в веси пробираются, у баб лен крадут, а потом тут на болотах прядут. Наша мать летошний год видела, как навки лен из пруда крали. Три девчонки махонькие, лет пяти на вид, беленькие, голенькие, а волосы – до земли.

– А это потому, что наша матушка у деда Незабуда старшая дочь была! – подхватил другой Ходимович. – Их видеть-то может не всякий! А только кто у своих родителей первое и последнее чадо.

– У нас первый – Улебка, только он в Новогороде живет, это далеко, – определил Велесик. – А самая последняя – Витянка. Значит, только она увидит. Эй ты, смотри в оба! – обернувшись, велел он младшей сестре. – А то проворонишь! Был бы Улебка здесь – он бы не проворонил!

Ута вновь подумала о муже, и сердце ее сжалось. Она уже давно